Была такая армия

23.05.2012

Часть 1

Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7

КАК СЛУЖИЛИ В СОВЕТСКОЙ АРМИИ
(Вместо предисловия)

Елена Георгиевна Кожедуб, редактировавшая все мои книги, выходившие в издательстве «Олма-Пресс», удивительно тонкий и деликатный человек, по прочте­нии новой рукописи осторожно спросила:

  • А кто вел дневник? Вы сами?

Речь шла о записях, которые легли в основу книги.

  • Как вам сказать, — замялся я. — А что, видно?
  • Сидя в кабинете, такое не напишешь...

Елена Георгиевна права. Армейские блокноты действительно принадлежат мне. Заполнялись они в 1969-—1970 годах, когда я проходил срочную службу в Советской Армии.
Замысел обратиться к ним именно сейчас появил­ся по нескольким причинам.
Одним из побудительных мотивов найти старые блокноты, пылившиеся на антресолях, стали почти
ежедневные сообщения новостных телевизионных программ о трагических происшествиях в Российской армии. Самовольное оставление воинских частей с оружием, открытие огня по сослуживцам, жуткие случаи смерти солдат от недоедания и болезней, самоубийства — все это не укладывалось в голове.

  • Когда мы служили, у нас такого не было! — каж­дый раз восклицал я, слушая ставшими привычными репортажи об очередном расстреле караула.
  • Не хватало еще, чтобы полковники убегали из своих частей! — кивнула как-то раз дочь-старше­классница на мои погоны, к которым она привыкла с детства.

Ей, наверное, казалось, что армейским полковни­ком ее отец был всегда. Но ведь я, как все мои свер­стники, тянул солдатскую лямку и видел армейскую жизнь изнутри, будучи рядовым оператором радиоло­кационных средств обнаружения противника и наве­дения ракет. Иными словами, спал в казарме, ходил в наряды, участвовал в учениях.
— А как было у вас? — спросила она однажды пос­ле очередного моего гордого восклицания. — Неуже­ли всего этого не было в твоей армии? Как же вы слу­жили?
Меня словно током пронзило. Вот они, ключевые слова!
И я полез на антресоль в поисках дождавшихся своего часа армейских блокнотов.



БЛОКНОТ I
Пунктирная линия. ПОВЕСТЬ ИЗ НАГРУДНОГО КАРМАНА
5 ноября. Солдат с маршальской фамилией
Второго ноября в последний раз устроили пере­кличку и повезли в горвоенкомат. Там городской сбор­ный пункт. Оркестр. Проводы. С трибуны дали на­каз — вручить вымпел и гильзу с землей, политой кро­вью освободителей, лучшему подразделению. Затем стояли в шеренгах по командам и ждали «купцов». Подошли старший лейтенант и прапорщик. По эмб­лемам и петлицам мы гадали, какой род войск.
Нас посадили в автобусы и повезли в Боровск. Сначала в военный городок, потом в городскую баню. Выдали новенькую форму. Вышли и не узнали друг друга — все одинаковые, хотя за день успели пере­знакомиться. В городок топали пешком. Тело после бани горячее, распаренное, сапоги новые, не разно­шенные, шинели непривычно длинные.
Курс молодого воина, или карантин по-старому. Разбили на взводы. У нас командир — молоденький лейтенант. Лет двадцати, не более. В этом году окон­чил военное училище. Замкомвзвода — младший сер­жант Вандюкевич, симпатичный рослый парень, ре­дактор стенной газеты, опубликовал одну заметку в армейской газете «На боевом посту», а вторую исполь­зовали в обзоре писем.
Сегодня в части было торжественное собрание, вы­ступал командир. Огласили большой список награж­денных. Кто-то из новобранцев передал лучшему взво­ду гильзу с землей с братской могилы.
Нас во взводе двадцать. Все ребята — зеленая мо­лодежь. Я, кажется, самый старый. Со мной пятеро с высшим образованием.
Сосед, однофамилец маршала, окончил нархоз, крепко сбитый парень. Дома жена и маленькая доч­ка. С особенным удовольствием рассказывает о том, как до армии его любили девушки.
О друзьях и знакомых: работает там-то, его дядя или тетя там-то.
А вот Петя Ракитный, пожалуй, самый симпатич­ный человек. Окончил институт физкультуры, препо­давал в школе, в декабре ожидает прибавления в се­мье. .
В армии все на виду. Сразу ясно, кто есть кто.
А вообще удивительное чувство — чувство строя. Как будто не двадцать человек, а один, и ты частич­ка этого целого, его неотрывная и составная часть. Я впервые хожу строем. Как все-таки преображает лю­дей военная форма. Все, и те, кто имеет высшее об­разование, и механизаторы широкого профиля, при­званные из глухого села, вдруг стали какими-то оди­наковыми. По внешнему виду человека в солдатской шинели не определишь его принадлежности к той или иной социальной группе. И только разговор выдает с головой.
Сегодня был первый кросс на три километра. На такие расстояния прежде бегать не приходилось. Страшно устал, перешел на шаг. Вандюкевич помогал советами. Все-таки мне здорово повезло, что у нас та­кой сержант. В других взводах похуже. А мы понача­лу окрестили его Бандюкевичем.
Есть в нашем взводе два полюса: Оринник, моло­дой паренек из Березовска, кажется, впервые заехав­ший так далеко от дома, застенчивый, высокий, худой, с замедленной реакцией, и Коля Панкратов, общее посмешище, балагур и грубиян. У Оринника пока не все ладно со строевой. Вандюкевич учит его, помога­ет, как может. Пожалуй, самое странное в том, что маршальский тезка предупредил всех, чтобы они не потешались над Оринником. Вообще, носитель гром­кой фамилии претендует на роль некоронованного короля взвода.
Приходил помощник начальника политотдела по комсомолу. Фамилию не уловил, произнесена была невнятно, скороговоркой. Старший лейтенант. Спро­сил, есть ли кто, знающий комсомольскую работу. Я сказал, что после университета проработал около года в комсомольской газете «Юный романтик». За­писал фамилию, название газеты, должность и ска­зал, что в политотделе освобождается место инструк­тора по комсомолу и что он еще вернется к этому разговору.
А вообще-то делаю эти записи после отбоя, тайком, и уже получил замечание сержанта соседнего взвода. Надо ложиться спать.
6 ноября. Лавровый лист
Праздник будем отмечать три дня. Сейчас около восьми вечера, мы сидим в ленкомнате и смотрим те­левизор. Передают концерт. Направился было в бытов­ку, чтобы сделать записи, а лейтенантик, наш комвзво­да: марш в ленкомнату! Ему лет двадцать, не более, совсем юнец. А перед этим пришел наш старшина, построил всех и учинил разнос за то, что плохо убра­ли казарму. Заставил перемывать.
А еще нас водили строем в клуб смотреть фильм. Клуб плохонький, одноэтажное деревянное здание на­поминает допотопный сарай-развалюху. Показали две или три части, вошел майор и объявил, что кино от­меняется. С тем и ушли.
Завтра торжественное построение и праздничный ужин. Посмотрим, что это такое.
Позавчера на политинформацию пришел двадцати­летний лейтенант, командир второго взвода. Совер­шенно не знал, о чем говорить. Речь невразумитель­ная, косноязычная. Путался, сбивался, а потом вдруг начал рассказывать свою биографию. Притом самым подробнейшим образом: в каком году закончил шко- рышня, несмотря на грозную кличку. Нас он (Петин) называет рылами.
1Ъворит знакомому караульному:
— Знаешь, какие у меня рыла собрались? Инсти­туты электроники позаканчивали!
Не иначе, гордится.
Получил письмо от Веты. Написала сама первая. Ответил вчера. Кажется, обрадовался. Может, потому, что очень муторно на душе. Вета отправляется турист­кой в загранку. Что-то очень похожее на ревность ше­вельнулось во мне.
Ходят слухи, что карантин будет только до пятнад­цатого, что все уезжают в Степные Просторы, и мы тоже.
Маршальский тезка заметно меняется. Вокруг него уже не тусуются группки прыщеватых юнцов. Он со­всем не говорит о женщинах.
Из всех нас, одногодичников, уже устроился Семи- ренко. Его зачисляют писарем в продсклад.
Петя Ракитный молчит, но, видно, у него на серд­це кошки скребут: от жены вестей никаких, а она дол­жна в декабре рожать.
вают даже срок — четырнадцатого либо пятнадцатого
НОЯбрЯ.                                                                      ; . .
Так тягостно на сердце. Вспоминаю Тимку, про­шлое. Очень плохо. Не хочется ни говорить, ни пи­сать, ни думать.
Первым письмо получил Обрывченко — от брата, которого вот-вот должны призвать.
Петюх — новый сержант.
— Выше голову! По своей земле шагаем!
Это Петюх.
Не везет нам на сержантов: Петюх уезжает в ко­мандировку. Должен прийти другой. Как-то тихо и не­заметно исчез Петин.
Сегодня ходили в город. Боровск довольно боль­шой населенный пункт. Много улиц, имеются даже многоэтажные дома. Достопримечательность и пред­мет гордости горожан — единственный светофор на перекрестке.
Отправили домой вещи, одежду, в которой прибы­ли на сборный пункт. Непривычно смотреть на штат­ских, на девушек. Шествовали строем в длиннющих шинелях, в зимних шапках-ушанках.
Карантин еще не окончен. Вот-вот расформируют. Остаются считанные дни, по всему чувствуется.
Маршальский однофамилец получил сразу два письма от жены. Читал вслух всему взводу. Радостный и умиротворенный.
На политзанятиях лейтенант говорил, что всех, кто имеет высшее образование, будут обучать военным специальностям. Вот так.
Пахать по-черному — любимое выражение Петю-
ха. Приедаются строевые занятия. Одно и то же.
У нас опять новый сержант. Вчера пришел некто Квашнин. Сегодня ушел. Пришел новый — Андреев из первого взвода, до армии работал на большом ме­таллургическом заводе.
Надо было бы написать материалец в родной «Юный романтик» о первых шагах будущих ракетчи­ков. Хотя в принципе писать пока еще не о чем — на сборах нового пополнения не бывает боевых пусков. Быстрее бы в подразделение, что ли.
Сегодня один солдатик, выпускник музыкального училища, подошел ко мне:



  • Напиши хорошее письмо моей девушке.

Сначала не понял. Оказывается, у него письма по­лучаются не очень, вот он и просит по-дружески, что­бы я написал за него.

  • Понимаешь, для того, чтобы написать, надо знать степень ваших отношений, ее характер, привыч­ки. Это дело деликатное, глубоко индивидуальное.
  • Так я тебе расскажу!

Картинка! Кажется, он попадет в музвзвод.
Учимся разбирать и собирать автомат. Впервые в жизни сделал это самостоятельно. Неповторимое чув­ство, когда держишь в руках боевое оружие. Видно, оно знакомо многим мужчинам. А как будет на стрельбище?
Лемешевский прибежал из солдатского кафе, рас­сказывает о конфликте со «стариками». Кто-то ударил его, кто-то хотел отобрать деньги и конфету. Оринич и Панкратов бросили его и удрали. В кафе стоят «деды» и, как только увидят молодого солдата в пи­лотке, требуют полтинник — за вход! Как в вильнюс­ской «Дайнаве». .
16 ноября. Солдат с маршальской фамилией
Маршальский тезка утром взорвался: — Масла сегодня ты не получишь. Взял три куска мяса?
Это — на Семиренко.
Оба закончили нархоз. Семиренко — раздатчик за нашим столом. Основная его обязанность — разда­вать пищу. Как правило, он наливает всем девяте­рым, сидящим за нашим столом. Себе в последнюю очередь, что остается. Почти всегда внакладе. Пока он раздает, все моментально расхватывают хлеб и сахар. А ему достается кусочек хлеба потоньше, са­хара — поменьше.
И вдруг такие слова.
Семиренко сначала не понял. Когда дошло, по­бледнел. У него замедленная реакция. Парень он флегматичный, немногословный.



  • Все. Больше раздатчиком не будешь! А если по­пробуешь, дам в морду. Ты знаешь по институту, как я могу хорошо это делать!

Нам стало не по себе. Воцарилось неловкое, тяго­стное молчание. А он, огромный, грузный, самоуве­ренный, довольно потирал руки, вытянув их над сто­лом.
Честное слово, Семиренко по справедливости, ста­раясь не обойти каждого, раздавал мясо. К тому же все видели, какое это непростое дело — кусочки на­столько неодинаковые по размеру, что надо быть на­стоящим виртуозом, чтобы разделить их поровну. Да и говорить вслух о подобных мелочах как-то неловко. И вдруг такое крохоборство! Он же и воспитатель: за столом ребята, которым по восемнадцать лет. Нет, диплом не показатель воспитанности.
Пишу эти строки утром, в ленкомнате. Сегодня воскресенье, выходной день, и мы ничего не делаем. Смотрим телевизор.
Да, еще о маршальском тезке. В хозвзводе у него дружок. Иногда приносит ему на обед персональную тарелку с огромными горячими кусками мяса. Воспри­нимается общественностью стола не очень, хотя он и предлагает нам. Вчера, например, все по очереди от­казывались от его угощения.
Шепот: «пятое-десятое», «майорская жена»... Голоса:



  • Старик, а может, написать ей? Пусть присылает рублей по пятнадцать—двадцать, а? Не обеднеет.
  • Ты же мужчина. Сергей!

Не понял.
Еще. Вокруг сидят, разинув рты, совсем желторо­тые юнцы. Перед ними человек, окончивший инсти­тут. Для многих из них институт — предел мечтаний, нечто недосягаемое, а обладатель диплома о высшем образовании окружен ореолом таинственности. И вот он начинает рассказывать этим пацанам об интимных отношениях с... женой. Одни отворачиваются и дела­ют вид, что у них неотложные дела, другие отходят, у третьих от смущения и стыда пылают лица. В рот рас­сказчику заглядывают единицы.
Колька Панкратов, тракторист из глухого села, раз­битной и веселый, окончивший восемь классов, в ми­нуту откровенности признался (чистосердечно, без утайки), что ему очень понравилось чистить по утрам зубы, до армии он этого никогда не делал, — и тот однажды вспылил:



  • Ты что, министр? Ведешь себя, как будто ты главный!

Вчера было много писем. Петя Ракитный получает их регулярно и, по-моему, безмерно счастлив." Вечером была встреча с ветераном войны, полковником.
20 ноября — 20 декабря. Лола и Вета
Получил письмо от Веты. Какое-то очень юморное и в то же время тоскливое.
Написал несколько новелл о новобранцах для «Бо­евого поста».
Позавчера разговаривал с Аксеновым, начальни­ком политотдела. Довольно интересный человек. У него домашняя библиотека — около шести тысяч книг. Аксенов обещал дать статью для моего «Юно­го романтика», но почему-то не несет. В день ракет­чиков видел его в столовой. Из-за отсутствия вмес­тительного клуба там проходило торжественное со­брание.
Он подозвал меня:
Вчера вышли на общий развод. Принимал коман­дир. Поздоровался со строем. Отвечали не очень дружно: подвел неумелый карантин. Командир досад­ливо поморщился, недовольно взглянул в нашу сторо­ну, но промолчал. Потом назвал фамилии нескольких «дедов» — они увольнялись. Поздравил их, пожелал всех благ и вручил проездные документы.
И вот они вместе с командиром поднялись на три­буну. Впервые за два года службы взглянули сверху на строевой плац, на однополчан, проходивших перед ними торжественным маршем. Незабываемые, волну­ющие минуты! Они запомнятся на всю жизнь. Смот­рели дембеля на нас, свою смену, и казалось им, что вся солдатская жизнь промелькнула перед их глазами. Будет о чем рассказать родным и землякам, а позднее, конечно, и детям. В последний для них раз колыхну­лось боевое знамя и исчезло за углом казармы. Про­щай, строй!
А мы... Мы вернулись в свой дивизионный каран­тин. «Зеленым» взводом командует очередной новый лейтенант, недавний выпускник зенитно-ракетного училища.
Не знаю, что у меня получается: то ли личный дневник, то ли записки солдата. Все-таки ориенти­руюсь на записки солдата. В конце концов, ведь ник­то не знает, кто такая Вета. Она может и не работать в редакции молодежной газеты. А раз так, значит, солдат без подруги не солдат. Можно и про нее пи­сать.
В первой батарее с высшим образованием я один. А всего в дивизионе таких трое. Все зачислены опе­раторами.
Вчера до обеда была огневая подготовка. Учились разбирать и собирать автоматы, набивать магазин пат­ронами, целиться, принимать правильное положение при стрельбе.
Позавчера переписывал начисто расписание заня­тий личного состава батареи. Бог мой, сколько там разных предметов! И физика, и электротехника! Даже закон Ома для участков цепи изучается. Все это я ус­пел давно позабыть, да, признаться, и знал не очень хорошо. А тут придется учить все заново.
Занятия начнутся первого декабря. Это — начало нового учебного года. Итоги его подведет весенняя проверка. Говорят, что те, кто на отлично ее сдаст, по­лучают кратковременный отпуск. Я-то вряд ли полу­чу: с боевой и особенно физической подготовкой у меня не очень здорово. Весной будет новый призыв, месяц как-нибудь пройдет, а с первого июня учебный год продолжится.
Вчера после огневой подготовки чистили и смазы­вали автоматы. Операция заняла ни много ни мало — около трех часов. Нужно было насухо вытереть все металлические части автомата так, чтобы не осталось ни капельки влаги, а потом смазать ружейным мас- • лом.
Оказывается, чистить автомат тоже не совсем про­стое дело. Приступить к смазке можно лишь, если сержант примет твое натерение. А мне попался педант Субботин, заставлял несколько раз чистить, выковы­ривать грязь из зазоров и шурупчиков.
Сложнейшая наука! Но нужная, — а вдруг во вре­мя ведения огня застопорит автомат?.. Чистка и смаз­ка — первейшая забота. Хотя, если откровенно, до­вольно нудная.
* * *
Вчера должны были пойти в первый наряд. На кух­ню. Пришли в медпункт, и там выяснилось, что нас посылать на выполнение столь важной задачи нельзя: до обеда нам делали прививки. Снова неудача!
А сегодня вместо учебы драили казарму. Я красил коридор. Ожидается комиссия из округа по проверке подготовки к новому учебному году. Пол блестит, как новенький.
Семиренко уехал в Бобрик. Оринича тоже куда-то увезли. Приходил Ракитный. Поговорили о разных разностях.
Никак не могу придумать название для записок. То
ли «Ракетный гром», то ли «Гром с ясного неба». Не знаю пока. «Боевой пост» по-прежнему молчит.
Написал Вете третье письмо на этой неделе. Вчера получил от нее очередное. Какое-то очень рассудоч­ное. Пишет о дне рождения матери, отмечавшемся в «Лебедушке», о друзьях ее отца, полковника, коман­дира партизанской бригады, той самой, которой ко­мандовал прославленный герой, широко известный в Лесной Стороне. Ее отец был у него начальником штаба. Пишет, что снова повеяло на нее детством, что это люди, которые ее вынянчили. С десятого декабря она едет в загранку. Говорит, что будет писать даже из разных городов.
Это можно будет использовать в книге. Она запо­лонила меня всего. Ею только и живу.
* * *
На разводе командир дивизиона сообщил: завтра пойдем на стрельбы. Стрельбище в одиннадцати ки­лометрах от городка. Одиннадцать туда, одиннадцать обратно. Наши ворчат: в других частях на бронет­ранспортерах ездят стрелять, а у нас? Саенко, быв­ший курсант военного училища, бывший сержант, вот-вот увольняющийся в запас, подливает масла в огонь:
— Это еще цветочки! А кросс на три километра не хотите? А на одиннадцать? Топаешь до старта на сво­их двоих, берешь дистанцию, потом снова топаешь
одиннадцать километров до своего городка.
До обеда занимались огневой подготовкой. Учились правильно занимать позицию для ведения огня, па­дать, вскакивать, снова падать и снова вскакивать.
Что-то нога побаливает. Надо будет после обеда сходить в санчасть. С другой стороны, хочется по­бывать на стрельбище. Первый выстрел из автомата!
Сегодня приехала комиссия из округа проверять подготовку к новому учебному году. Не военный го­родок, а встревоженный муравейник. Завтра строевой смотр. Проводит командир соединения.
Четыре дня пролежал в санчасти. Медсестра, пожи­лая и полная, типичная офицерская жена, экстрава­гантно-провинциальная, между собой медперсонал кличет ее Зульфией. Дочь Зульфии Лола.
Вышел из санчасти к присяге. Принимали все но­вобранцы. Об этом надо написать отдельно. Может, даже осчастливлю впечатлениями читателей «Юного романтика». То была незабываемая минута. Нас по­здравляли командиры и политработники, «старички», представители общественности славного города Бо­ровска.
Очень волновался. Даже голоса своего не узнал — до того он изменился. Боялся, вдруг что-нибудь пере­путаю, сделаю не так: нечетко повернусь кругом или забуду левой рукой сжать шейку автомата — этот прием выполняется по стойке «смирно», когда при­водящий к присяге поздравляет новобранца. Но все обошлось благополучно. Теперь мы настоящие сол­даты.
И все-таки трудновато даются азы солдатской на­уки. Не сразу привыкаешь к строгой размеренности воинской службы, к четкому и неукоснительному ее распорядку. Не простая это наука — быть солдатом. Одним она дается легче, другим труднее.
Эпизод с Колькой Панкратовым. Дело было еще в карантине. Совсем не такой представлял он себе во­енную службу поначалу. Будни армейские горько ра­зочаровали парня. Вместо того, чтобы ракеты запус­кать, портянки учат правильно наматывать! В строю ходить! За сорок пять секунд одеваться!
Мой зема (земляк) Колька — парень сообразитель­ный. Проснулся как-то минут за десять до общего подъема. Смотрит: его обмундирование рядом на та­бурете лежит. Брюки — сверху. Дай, думает, незамет­но натяну их под одеялом. А там только сапоги да гимнастерка останутся.
Сказано — сделано. Раньше всех стал в строй в то утро рядовой Панкратов.
Дальше — больше. Зачем, скажите на милость, пор­тянки обматывать, когда сапоги и так можно натянуть, на босу ногу? Еще быстрее стал в строй рядовой Пан­кратов.
Да разве сержанта проведешь?



  • Рядовой Панкратов, выйти из строя!

Стоит Колька перед строем, краснеет.

  • Вот вы сапоги без портянок, на босу ногу, наде­ли, — выговаривает сержант молодому воину. — А ес­ли бы марш-бросок километров на двадцать пять предстояло совершить? Как бы вы шли?

Молчит Колька, но по всему видно: переживает крепко.

  • Не ради каприза делаю я подъем по два-три раза. Натренировать вас надо. Запомните, в современной войне решают даже не минуты, а секунды, — тон сер­жанта Субботина подчеркнуто корректно-вежливый. Выговаривает без грубости и хамства.
  • Все портянки да портянки, — неуверенно возра­жает Колька. — Когда же настоящее дело начнется? Мы же ракетчики...
  • Сначала надо изучить азы воинской службы, а потом уже за технику браться. Понимаю ваше нетер­пение. Сам был таким — ракеты по ночам снились. Всему своя очередь. На то мы и солдаты.

Ну и Субботин! Никогда бы не подумал, что он
способен на такое. Или рисуется?
25 декабря — 3 января. Вета и Лола
Странный человек подполковник Чернов. Вызвал меня позавчера. Дал задание написать за него статью для районной газеты, из которой попросили полит­отдел рассказать о ратных делах своих земляков. Чер­нов — заместитель начальника политотдела. Сказал: делать в нерабочее время.
А сегодня начал учить, как надо читать газету. Га­зетчика, делавшего газету, учат ее читать! Недаром ходит о военных столько ехидных анекдотов.
Рекомендация:



  • А почему бы вам не побеседовать с командира­ми тех, о ком предстоит писать?

Как будто у меня есть для этого время. Как будто мне разрешено беспрепятственно ходить взад-вперед по казармам, запросто разговаривать с офицерами. Пусть создаст условия, а потом спрашивает. А то вдруг начинает объяснять цель и высокое назначение жур­налистики. Притом каким тоном!
Нет, нет и еше раз нет! Пусть все летит к чертям свинячьим. Никуда и ни к кому ходить не буду. Хотя приказ есть приказ. Интересно, бывают ли глупые приказы?
Поучает:

  • Вам надо наедине с героями беседовать, чтобы люди разоткровенничались, открылись.

Это где же я с ними наедине говорить должен? В ка­зарме, где среди военного народа яблоку упасть негде?
Но это все детали. Просто я, видно, слишком впе­чатлительный человек и беру много в голову. Кто для меня этот Чернов, писаный красавец с черными уси­ками, гарнизонный сердцеед, искренне убежденный в своих необыкновенных умственных и внешних дан­ных? Двадцать два года я жил, даже не подозревая о существовании гиганта мысли в Боровском гарнизоне, и, думаю, спустя десять месяцев вряд ли будет добрый повод вспомнить имя самовлюбленного двузвездного Макаренко. Нужно относиться к подобным мелочам по-субботински. А то вчера до двенадцати ночи рабо­тал у некоего майора Нечетко. Кто он мне? Даже ка­питан Кошельков, мой комбат, и то возмутился: на все приказания, сказал он, не реагировать. «Только через меня!» Ай да комбат!
А вообще настроение очень паршивое. Если шта­бисты и политотдельцы нуждаются во мне, пусть за­бирают к себе, там я буду все делать по долгу служ­бы. А здесь, в батарее, я солдат, рядовой, и мне пле­вать на конторских чиновников.
Характерная сценка: утром в казарму пожаловал подполковник Чернов, поздоровался с командиром дивизиона, комбатом, увидел меня, встретился глаза­ми и отвернулся. А я стоял рядом с ним. Кто я ему? Рядовой в грубой солдатской гимнастерке. Ему зазор­но подавать мне руку.
Кончено. Сам туда больше ни ногой. Все приказы и просьбы только через комбата. Зачем мне чье-то по­кровительство?
Все это было.
Я — человек независимый.
Очень паршивое настроение.
К тому же, пусть создают условия, чтобы я им пи­сал, за их подписями. В казарме невозможно писать даже для себя.
От Веты, кроме открытки из Варшавы, больше ни­чего нет. И газет нет. Ни «Юного романтика», ни пи­сем. Решил — писать ей больше не буду. Хватит. И да­же с Новым годом и днем рождения не поздравлю. Как зовут, так и отзываются.
И все же с нетерпением жду почту. Может, статью в «Юном романтике»? Не знаю, не знаю. Но я дол­жен быть твердым и непоколебимым. Если бы она обо мне хоть иногда вспоминала, непременно подала бы весточку. Ведь она знала, знала, что я в санчасти, что я болен, что мне плохо. И — ни слова, ни полслова. Долго молчала, потом то письмо с упреками, что, мол, опять она оказалась ни с кем, и только обещание при­ехать, причем с дружным юноромантичным коллекти­вом, а не одной. И это после моего письма, особенно печального. А она неделю молчала, а потом черкнула несколько строк перед отъездом в Москву с вокзала, буквально в последнюю минуту. Вот подлинная цена ее чувствам, ее отношению ко мне. А ты идеализиро­вал, воображал невесть что, дурашка.
Нет, все. Ни слова больше ей не напишу.
Прокричали построение на ужин. После рыбы с ка­шей напишу еще чего-нибудь.
С двадцать первого декабря мы уже по батареям. Теперь располагаемся вместе со «стариками», едим с ними за одним столом, и вообще — полноправные бой­цы. Сегодня была лыжная прогулка. Здорово! Солнце выглянуло, от казарм отошли в шинелях, а потом так жарко стало, что в одних гимнастерках остались.
В пятницу отправляемся на полигон. Снова, во вто­рой раз, двадцать пять километров пешком, а затем стрельбы.
Сегодня двадцать пятое, пять денечков остается до Нового года. Только пять. А пятого января мне двад­цать два года. Двадцать два!
Сразу же после Нового года сообщу свой адрес в издательство «Алый парус», напишу заявку. В санчас­ти написал два репортажа в «Боевой пост» и в «Юный романтик» новеллу. Собственно, это вторая глава кни­ги о ракетчиках. Есть тема и для третьей. Но ее буду творить где-то в январе. Может, попаду денька на три в санчасть. Там и сотворю.
Да, за это время оба мои материала вышли в «Бо­евом посту». По поводу первого звонил сам Аксенов, говорил, что его жене понравился. Второй, по словам одного из ефрейторов, в дивизионе было не достать — ушел в конвертах без марок по домашним адресам ге­роев.
В санчасти, когда я там находился, Лола была час­тым гостем. Вроде бы маму навещала, притом доволь­но регулярно. Солдатики, приходившие на прием к доктору, с удивлением взирали на чудо: девчонка в во­енном городке! Чувство, испытанное при разговоре с ней, непередаваемо. Первая особа женского пола за полтора месяца моего общения исключительно с пред­ставителями сильной половины человечества.
. Общался с ее мамашей. Ставит в ужасно неловкое положение: каждый день приносит гостинцы. Ее муж, майор Тупиев, замкнутый, угрюмый службист, в стро­евом отделе нашей части. Зульфии должностное поло­жение мужа кажется значительным. Она смотрит на тех, кто не в штабе части, снисходительно. Туда,'по ее разумению, попадают избранные, отличающиеся от остальных офицеров. Как-то Лола обронила, что ее мамаша — женщина деятельная и что-нибудь для меня «провернет». Но что-то пока никаких реальных результатов не видно. Правда, первая надежда засве­тилась: как будто Лола сама, набравшись храбрости, вела довольно успешные переговоры с моим команди­ром дивизиона на предмет увольнений некоего пе­чального романтика в армейской шинели, и хлопоты прекрасной девушки были правильно поняты. На вся­кий случай страдающий романтик был обеспечен до­машним адресом, по которому его всегда угостят бо­жественно вкусными пельменями.
Завтра двадцать шестое. Из загранки должна вер­нуться Вета. Но нет, нет, больше о ней ни слова. Все кончено, несмотря на «целую» в открытке из Варшавы.
Какой-то упадок сил, и моральных, и физических. А тут еще мозоль на левой ноге. Не помогают и вяза­ные носки.
О санчасти. Там есть один санитар со странной фа­милией Езво, бредит милицией, правдоискатель. Лю­битель поговорить, поспорить. Жизнь уже порядком потрепала его. Пообтерся, кое-что повидал.
И — Шершунович, аптекарь, окончивший медучи­лище, юморист, его, по-моему, недолюбливают в сан­части.
И — зубной врач, Корпель Александр Петрович, с
его неторопливой, но очень громкой и внятной речью.
Наша задача открывать и закрывать ворота автопар­ка. Наша — это моя, рядового Кулака и ефрейтора Токарева. Последний и. о. командира отделения, он вместо сержанта Китанова, который в госпитале. По­мещение КТП малюсенькое. Холод стоит страшный, градусов двадцать пять, завязываем ушанки. На КТП маленькая печка, вернее, труба. Ни черта не греет. На стенах висят сосульки. Токарев раздобыл где-то элек­троплитку. Она немного спасает, но все равно холоди­на дикая. Сидишь между двумя источниками тепла и мерзнешь. Завтрак, обед и ужин во вторую смену. Все холодное и безвкусное. К тому же и этого мало.
Печку топим... водой. Регулируем включателями и выключателями. Здорово!
Вчера лег в 22.30. Разбудили в час ночи. С часу до четырех утра дневалил. С четырех до подъема спал. В общем, голова болит, ноги гудят. А каково будет на постах, в карауле?
Вчера пошел в штаб за листами наряда. Встретил знакомого. Условились, что зайду к нему побриться. Ужин как раз задержали на час. Пришел, только на­чал бриться, входит подполковник Чернов. Картинка: стоит солдатик в кабинете подполковника и самым наглым образом наводит марафет на лице. Не проре­агировал.
Завтра идем на стрельбище. Говорят, дадут валенки и танковые куртки. Опять двадцать пять километров. Мужайся!
А сегодня уже двадцать шестое. Четыре дня до Но­вого года! В казарме объявление: пятого января отчет­но-выборное комсомольское собрание дивизиона. Секретарь — сержант-сверхсрочник Олег Рослов, ни­чего парень, слегка заикается. Вчера его принимали
кандидатом в члены партии.
Собрались на полигон. Экипировались как следу­ет: противогазы, подсумки, автоматы. Шли пешком очень тоскует, что хочет приехать и, скорее всего, при­едет одна.
Все равно писать ей не буду. Пусть как знает и как хочет.
Ай, не хочется почему-то вести записи в дневни­ке. Сегодня заступаю дневальным по дивизиону.
Вчера бежали кросс на тысячу метров. У меня че­тыре минуты пятьдесят пять секунд. Норматив — че­тыре пятнадцать. Были плохие погодные условия, хо­лодно, ветрено и скользко.
Занимаюсь химзащитой. Было контрольное занятие. Принимал командир дивизиона (кадэ). Я сдал на тройку.
Откликнулся родной «Юный романтик». Должны навестить в первых числах января. Готовлюсь, подшиваю парадный мундир.
* * *
И еще одно письмо от Веты. Снова извинения, снова ссылки на старое письмо, снова заверения, что без меня не может.
Нет, писать не буду!
Не буду!
# * *
Сегодня последний день года. Дневалю. Только на­чал убирать в умывальной комнате (пишу утром), как позвонил Федотов.



  • Приходи в столовую. Бери обед для караула.

Бывают и среди сержантов хорошие люди. Яркое
подтверждение тому — Федотов. Вчера мне нужно было убирать в туалете, а он поручил это малоприят­ное занятие кому-то из молодых. Дежурный по диви­зиону лейтенант Лискин спросил у него:

  • Ты дал ему наряд?
  • Я. Надо же кому-то убрать туалет. Не будет же он (то есть я) убирать.

И сегодня тоже повышенные знаки внимания к моей персоне. Отличный парень. Узнал, где я работал до призыва, подошел с блокнотом:

  • Что такое аудиенция?

После паузы:

  • Ты правду пиши о солдатах. Только правду.

А сначала он мне не показался таким. В каранти­не несколько раз устраивал подъем.
Такая же история, как с Малиновским и Суббо­тиным. Когда я узнал, что Малиновский мой зема, мне хотелось, чтобы он был у нас сержантом. Суб­ботин сначала не понравился — огромного роста, уверенный в себе, с крупными чертами лица. А на поверку оказалось, что Субботин во сто раз лучше, чем зема Малиновский. Чуткий и заботливый ко­мандир.
Пришел караул, забирает завтрак, надо уходить. Остальное допишу позже. Да, фамилия маршальского тезки, о котором шла речь раньше, — Василевский. Это необходимо уточнить сразу, поскольку в ткань по­вествования вплетается еще один однофамилец мар­шала — Малиновский.
* * *
Вчера так и не успел сделать очередные записи, со­всем замотался с этим нарядом, будь он неладен.
Сижу в ленкомнате, в углу маленькая пушистая елочка, вокруг стук домино. Выходной. И завтра тоже.
Нет ни праздничного концерта, ни игр. Кто как хочет, тот так и веселится. Вчера так и не дождались поздравлений. Правда, мне удалось один раз хлеб­нуть за своеобразие текущего момента. Уважили «старички». Видел, как в туалете из горла пили шам­панское.
Завтра два месяца, как я в армии. Осталось десять. Пять раз по столько.
Какое-то чувство одиночества и заброшенности. И никак оно не проходит. Иногда к горлу подступает предательский комок, вспоминаю ее, встречу прошло­го Нового года, Тимку, и кричать хочется. Излить, душу некому, даже поговорить по-человечески и то не с кем.
Ну и пусть. Мне ничего не надо, все опостылело. Не хочу ничего и никого.
Проживу и один, в гордом и таинственном одино­честве.
А новогоднего настроения ни на йоту.
* * *
И опять то же и те же.
Со вчерашнего дня ждал вызова к Тупиеву, готовил­ся, подшил мундир, и вот уже два дня от них ни слу­ху, ни духу. Конечно, кто я им? Шинель да сапоги. Их здесь тысячи.
Странно, но вчера с нетерпением ждал почты. На­прасно. Чувствую, не будет и сегодня.
Завтра рабочий день, праздники кончаются. За эти двое суток не написал ни строки. Вчера сильно боле­ла голова, а сегодня... Сегодня отдыхал. Не из железа же человек сделан.
Написал только заявку в «Алый парус», но вот беда, нет конверта, так и лежит не отправленная в общей тетради.
Очень, очень тоскливо.
Вчера по телевизору шла первая серия «Войны и мира». Заглядывает солдат:
— Это что, военный фильм?
А сегодня «Золотой теленок». Хохот, шум. Никто из них не только не читал Ильфа и Петрова, имен таких не слышал никогда.
С ума можно сойти от подобных картинок и сю­жетов. И никакого просвета впереди. Но ничего: се­годня два месяца, как я здесь. Осталось ровно де­сять.
И — человек, помогай себе сам!
* * *


Так и не получилось ничего вчера с выходом в го­род. Конечно же, что тут особенного, кому нужны шинель да сапоги. Ну и не надо.
Сегодня рабочий день. Был развод. Потом комбат построил батарею:

  • Рядовой Гращенко, выйти из строя!
  • Есть!
  • За пьянку в новогоднюю ночь объявляю четыре наряда вне очереди. Повторите!

Молчание.

  • Повторите! :

Снова молчание.

  • Объявляю трое суток ареста.


В начало
Часть 2

Гращенко — верткий паренек с писклявым голосом. Он всегда слышен в казарме.
Все гадали: каким образом комбат узнал о распи­тии спиртного в новогоднюю ночь?
Вчера отправил письмо в «Алый парус».
Пятого, то есть послезавтра, день рождения. Двад­цать два! Должна приехать веселая компания во главе с Елкиным из «Юного романтика». Но комбат сказал, что пятого занятия по тактике в поле. И продлятся они самое малое шесть часов. Как выкрутиться, ума не приложу. Может, отпустят?
Итак, следующий праздник пятого января. Потом, по моей системе отсчета времени, тринадцатого янва­ря — старый Новый год. А потом двадцать третьего февраля — День Советской Армии и Военно-морско- го флота. А затем весна и весенние праздники.
Чуть-чуть не написал письмо Вете. Раздумал. Ка­жется, это была последняя попытка. Теперь уж точно писать больше не буду.
Все кончено.
5—15 января. Мама Лолы и каптер Мозоль
Вчера вызывал Аксенов. Говорили о разных разно­стях. Дал журнал «Октябрь» с романом Кочетова «Чего же ты хочешь».
А сегодня утром подведение итогов учебы за де­кабрь. Вел Кошельков. Очень плохо у всех с физо. В батарее только сорок три процента выполнение нор­мативов. Плохо у многих старичков, даже у моего ку­мира Субботина. Ему двойка. Мне тоже двойка. Ком­бат прикрепил ко мне шефа-наставника — Мозоля, каптерщика, окончил восемь классов и «девятый ко­ридор, правда, вместе с братом», — скромно уточняет он. На его странной помеси языков слово «вместе» почему-то означает «пополам». Женат, верная супруга трудится в сельском магазине, в котором есть все, кроме книг. Ни мой шеф-наставник, ни его супруга такого товара не переносят. Зато с физо, надо отдать должное, у моего мучителя превосходно. Дока и на брусьях, и в кроссах, и на лыжах. Шеф-наставник предлагает обучать неумелого салагу ежедневно с ше­сти до семи утра в спортзале.
По итогам учебы первое место в батарее занял рас­чет Китанова. Правофланговым в ней — по росту — являюсь я.
Да, с физо действительно худо. Надо будет поза­ниматься и подтянуться. То ли в феврале, то ли в марте предстоит поездка на полигон в Пустынное Место.
Аксенов рекомендовал написать о лейтенанте Ме­лихове, руководителе группы политучебы. Он ведет у нас политзанятия, и я должен отметить, что ведет он их со знанием дела. Надо будет с ним побеседовать и подготовить очерк в «Боевой пост».
Сейчас Китанов в госпитале. Вместо него ефрейтор Токарев. Его койка возле моей, рядом. Иногда мы обмениваемся мнениями о жизни. Производит впе­чатление глубокого парня, достаточно серьезного и зрелого в суждениях. Турсенов после отбоя переби­рается к нам, и мы, случается, допоздна ведем дис­куссии.
А завтра день рождения. Двадцать два года! И зав­тра заступаем в наряд. Скорее всего, пойдем на КТП. Это. еще ничего, тем более что сейчас на улице не очень холодно, к тому же есть что почитать.
Третья глава книги вырисовывается все заметнее. Видно, уже можно браться за перо — вызрело. Даже и название есть: «Разводящий еще не пришел».
Пришел кчТупиевым. У Лолы отдельная комната. Выпили бутылку вина, пообедали. Магнитофон, теле­визор. Отвык я от этих вещей.
Зульфия заглянула в комнату:



  • Может, в кино сходите?

Лола передернулась:

  • Куда идти в такую погоду?

Погода и в самом деле была отвратная. Но дело, видно, вовсе не в ней. Лола критически посмотрела на мои сапоги:

  • Поеду на сессию в Холмск, привезу ваш штат­ский костюм.

Я сразу понял, в чем дело. Ей было неприятно идти по городу с солдатом. Что подумают знакомые? Мое отношение к ней как-то сразу изменилось. Принципи­ально не буду цеплять университетский ромб, не надо.
В часть отправился раньше, хотя увольнительная была до двадцати двух. По дороге подвез на «Волге» шофер командира части.
Странный человек майор Тупиев. Ни о чем со мной не говорил, ничего не расспрашивал, отмалчи­вался.
Лола на другой день через маму передала «Литера- турку». Здесь статья Урланиса «Безотцовщина».
Вчера пришли из караула. Шестой пост, самый дальний, салажий. Поспал не более полутора часов. Начкар лейтенант Мелихов, инженер-энергетик, жена­тый, весьма интересный человек. Только заступил на пост, присел осторожно на выступ (погода стояла ве­ликолепная, словно весной, текли ручьи), как услы­шал приглушенные шаги, колыхнулись очертания фигуры.
Вскочил, как ошпаренный:



  • Стой, кто идет?
  • Начальник караула.

Конечно же, он заметил, что я сидел. Тем более, что я не успел перекинуть автомат на плечо. Но не ска­зал ничего.
Говорили с ним долго — около полутора • часов. Прямо на посту. О многом, о разном. Он первым предложил мне перейти на «ты» и держаться побли­же к офицерам.
Вернулись из караула, а завтра заступаем снова. Обидно, что воскресенье снова уйдет бесцельно. Пло­хо еще и то, что погода ухудшилась. Мороз усилива­ется.
Получил письмо от Елкина. Пишет, что не смогли собраться. Елкин сейчас в отпуске. Валя в Москве, Зинуля больна, у Веты больна Даша.
Не выдержал, написал письмо Вете. Сначала одно, сдержанное и суховатое. Потом второе, более эмоци­ональное. Ссылался на выезд в запасной район. Уж как-то особенно тоскливо стало. И Зинуля отчего-то перестала присылать «Юный романтик».
Все чаще приходят мысли о дальнейшей жизни, об аспирантуре. А может, остаться на военной службе? Не знаю. Домой хочется и не хочется.
Сегодня будет военно-теоретическая конферен­ция, на которую меня пригласил Аксенов с целью отражения ее в любимой воинами газете «Боевой пост».
Да, я начальник штаба «Комсомольского прожек­тора» дивизиона. Уже выпустил одну газету. Насчет смотра комсомольских дел ничего не получилось. Уж больно неинтересным было собрание. Едва не сорва­лось. Долго искали двадцать человек, которые не яви­лись.
Выступил и я. Критиковал за отсутствие главной линии в работе, плохую организацию досуга.
Любимая газета воинов «Боевой пост» организова­ла школу военкоров. Однажды было опубликовано первое задание — написать заметку. И вот эта статья начиналась с хвалебной оды в мой адрес. Имеется в виду первый опус «Здравствуй, армия!» Оказывается, он написан свежо, оригинально, многие читатели уже заметили фамилию рядового Н. Бомеля. Конечно же, они не знают, что этот рядовой — член Союза жур­налистов СССР.
Что-то нет ничего моего в «Юном романтике». Бо­лее месяца. А это очень важно для меня. Надо писать уже третью главу, а необходимой подзарядки нет.
Видно, скоро должен попасть в санчасть. Был раз­говор с начальником медслужбы (ох, Зульфия), и он дал соответствующее указание. Это хорошо. Можно будет и полечиться, и поработать, и отдохнуть ма­лость...
* * *
Должен был идти в караул, но, судя по всему, не пойду. На разводе Лисин подошел к Мелихову, что-то шепнул ему, и тот отправил его к Ченцову. Слышал, как Мелихов разговаривал с Ченцовым, донеслись от­дельные слова, вроде «салага есть салага», «для меня все воины равны» и т. д. Но заменили. Сначала хоте­ли в патруль по соседней деревушке, а потом совсем освободили. Буду писать весь день, в том числе и о военно-теоретической конференции, на которой вче­ра присутствоват по приглашению Аксенова.
* * *
Пришла корректура книги рассказов. Наивный, думал поеду в Холмск вычитывать, да где там. Про­сился у командира денька на два — не получилось. Сейчас подошел Лисин и сказал, что надо идти в наряд на КТП. Ну и ладно, вычитаю там. Будет ночь, а отправлю в воскресенье. Должны дать уволь­нение.
От Веты получил одно письмо, правда, немного су­ховатое. Написал ей два сразу и сегодня одно.
Записался вчера в нашу библиотеку. Взял Платоно­ва. Читаю.
* * *
Вчетверо сложенный листок телеграммы^ «Необхо­димо личное присутствие по корректуре. Из издатель­ства «Алый парус». Бог мой, в двери каких кабинетов не стучался я с этим телеграфным бланком. Всюду проволочки, мытарства. Отказал и кадэ:



  • Моя жена печатается в районной газете, однако ее никогда не вызывали в редакцию перед выходом стишков в свет.

Так и сказал: «стишков».
И вдруг изменил свое решение. Не под влиянием ли Аксенова? Сам прибыл в учебный корпус, где мы были на занятиях:

  • Бомель! Поедете во вторник, чтобы к среде по­пасть в издательство.
  • Ура!

В тот же день мы заступали в караул. Попросился у Лисина, чтобы пойти в увольнение. Разрешил в пят­ницу.
Наступила пятница. Это было вчера. И вот не от­пустили в увольнение из части. Притом не разрешил кадэ. Лисин сказал, что он мотивировал свой отказ теми же соображениями — предстоящим отъездом в Пустынное Место, о чем говорил и мне.
В общем, моя программа-минимум: сегодня отсто­ять караул, в понедельник уехать домой.
Итак, слухи подтверждаются, мы все-таки уедем.в Пустынное Место. Говорят, там страшная холодина, стены казармы не удерживают тепло, и все спят в танковых костюмах. И что поедем якобы в теплуш­ках.
Сегодня уже пятое февраля. Последний месяц зимы. Потом весна. До дембеля тридцать пять недель.
Не так уж и много.
7 февраля. Лола, Вета, Лида
Вета пишет регулярно. Обещала приехать, но поездка сорвалась. Сейчас сидит в далеком глухом райцентре. Командировка.
Просит, чтобы почаще присылал ей письма, чтобы писал о том, как люблю ее и хочу видеть.



Поеду домой, возьму сумку, блокноты, бумагу, теп­лое трико, рукавицы. Месяца полтора еще продлится зима.
Сегодня должна вернуться Лола с сессии. Вета пи­сала, что она заходила в редакцию и должна привез­ти мне сюда журналы. После двенадцати надо будет забежать в санчасть.
Занятия до двенадцати. Потом уборка казармы. А после обеда наряд, караул.
Мороз опять усилился, подул резкий пронизываю­щий ветер. Вряд ли будет тепло в карауле. Но ниче­го, зиме скоро конец. А то уж так надоела.
Хорошую штуку я придумал — дневник. С ним лег­че. Как будто постоянно разговариваю с кем-то зна­ющим, умным, сочувствующим, понимающим.
Да, новость в «Юном романтике». Хилькевич раз­велся. Говорят, завалился в редакцию довольный и ве­селый, хмелил на радостях компанию.
Здесь, в армии, особенно в карауле, заставляю себя думать о чем угодно, только не о Лиде. Беспо­коит дальнейшая моя жизнь. То в аспирантуру посту­пать хочется, даже тему диссертации придумал, то за границу поехать в военную газету. Но в первом слу­чае сдерживает иностранный, во втором — сила при­вычки и непонятная боязнь нового. Хотя уверен, что жить в Холмске после всего не смогу. Что мне там делать?
Вета дает мудрый совет: взять на вооружение ее ло­зунг «Все проходит» и «Что было, то было». Но не так-то просто все позабыть.
Все чаще мне начинает казаться: у нас с ней ни­чего не будет. Слишком мы разные люди.
Ну хорошо, прошло три месяца. Пройдет еще де­вять. В конце концов, настанет день, когда кончится служба. Что тогда делать? Куда идти?. Как устраивать свою жизнь?
Пора мечтаний, сладостных и лучезарных, ушла. Мне уже не хочется быть непризнанным гением. Слишком много увидено и пережито. Жизнь проще, чем казалась раньше.



к той, которая, по ее мнению, лишила его сна и по­коя. Мать считала: Татьянка не пара Толику. Сын сер­дился, просил не вмешиваться, дать возможность ему самому решать свою судьбу. Мать расстраивалась, пла­кала. Толя демонстративно хлопал дверью и уходил из дому в надежде встретить ее, свою любовь.
Они познакомились в городском парке. Нет, Толя не был любителем танцевальных вечеров и находил странным подобное времяпрепровождение. Несмотря на все попытки друзей, он так и не научился танце­вать. Обычно, придя с ними на таниверанду, Сахарчук останавливался у входа и, как десятки таких же мо­лодых людей, стоял и слушал музыку.
У Татьяны были сильно подведенные глаза, модню- щие джинсы. И вся она со своей явной претензией на моду была вызовом этому тихому районному городку. Татьяна первая подошла к нему.
Они встречались почти каждый день. Вскоре Ана­толий пригласил ее к себе домой и познакомил с ма­терью. Той сразу не понравилась манерная, избалован­ная девушка. Сын застенчивый и серьезный юноша, а Таня показалась ей чересчур легкомысленной.
Жизненный опыт подсказывал матери, что ниче­го путного из такой дружбы не выйдет. Но всегда ли верх одерживает мудрость? Юности свойственны го­рячность и нетерпение, стремление к самостоятель­ности суждений и поступков. Мать не сумела убедить сына.
Перед уходом в армию почти все последние дни Толя проводил вместе с Татьяной. Все уже было реше­но: два года она будет ждать его, каждый день писать письма. Однажды она показала ему большой пакет, перевязанный голубой лентой. Там были конверты, ровно 730, только что купленные на почте.
— Ведь тебя не будет 730 дней, — тихо сказала она.
И тогда Толя поцеловал ее. Первый раз в жизни.
Они переписывались три месяца. За это время Толя получил 80 писем. Восемьдесят первое было от ее мужа, который просил незнакомого солдата Анатолия Сахарчука не тратить больше бумаги, так как жена в
его письмах не нуждается. Да, да, неделю назад она стала его женой.
Толя помрачнел. Потом подошел к другу, у которо­го была гитара, попросил спеть что-нибудь для души; Тот внимательно на него посмотрел, прошелся паль­цами по струнам, и зазвучала грустная мелодия, одна, другая. Чувствуя, как к горлу подкатывает горький ко­мок, слушал Толя песню о том, как не дождалась лю­бимая солдата.
Значит, вышло не так, как мечталось И снилось,
Значит, ты не ждала, значит, зря Переписка велась. Я тебя не виню, нелегко ждать Два года солдата. Я друзьям напишу: ты меня Дождалась...
Гитарист сделал паузу, задумчиво перебрал струны, подбирая новую песню из своего неиссякаемого ре­пертуара, но Анатолий тихо дотронулся до его плеча:
— Не надо...
С того дня почта его больше не интересовала. Ждать писем, кроме как от матери, было неоткуда.
Оказывается, мать была права. Татьяна чересчур легкомысленный человек: встретила другого и потеря­ла голову.
Толя сильно переживал, получив письмо. В армии все это переживается куда острее и болезненнее, чем дома, на гражданке.
Как-то в библиотеке, перелистывая томик стихов . Есенина, он наткнулся на удивительные строки: «Коль нет цветов среди зимы, так и грустить о них не надо». Прочел, поразился глубине мысли и... успокоился. Лишь изредка писал матери:
«Жив, здоров, служба идет нормально, привет всем».
С матерью у него сложились своеобразные отноше­ния.
•• Анатолий рос третьим в семье. Жили они тогда в деревне. Мать с отцом работали в колхозе, две стар­шие сестры ходили в сельскую школу. Он не знал вой­ны, так как появился на свет спустя десять лет после ее окончания, но война оставила в его душе неизгла­димый след.-
Отец его, старший сержант, механик-водитель тан­ка, до войны был трактористом в колхозе. Войну на­чал под Москвой. И когда уже реяло над повержен­ным рейхстагом Красное знамя Победы, танкист Петр Сахарчук, не получивший за годы войны ни одной ца­рапины, был тяжело контужен в жарком бою за Зла­ту Прагу.
Давно отгремели праздничные салюты, умолкли ор­кестры, которыми встречали фронтовиков, а он еще путешествовал по военным госпиталям. Врачи пред­приняли все возможное, но восстановить ему слух не могли. И вернулся Петр Сахарчук в свою деревню со­вершенно глухим.
Первые годы жили хорошо. А после рождения Ана­толия в семье начались неурядицы. Лишенный воз­можности живого общения с людьми, отец стал стран­но мнительным, подозрительным. Начались скандалы с соседями, с матерью.
Варвара Петровна была женщиной тихой, покор­ной и раньше беспрекословно подчинялась воле мужа. Но ежедневные оскорбления, унижения толкнули ее на отчаянный шаг. Оставив младшую дочь и сына (старшая дочь уехала из дому раньше), она отправи­лась в незнакомый город жить, работать. А через не­которое время забрала к себе и дочку. Толя остался с отцом. Жили они по-прежнему в деревне.
С десяти лет Анатолий научился все делать сам. Стирал рубашонки в холодной воде, готовил нехитрый обед, растапливал утром печку, заготавливал корм ско­ту. В двенадцать лет он уже, как бывалый хозяин, за­прягал лошадь, умел пахать, бороновать и даже доить корову. И при этом в школе получал только отличные оценки.
Он жил с отцом, но был всецело предоставлен са­мому себе. Его воспитателями были книги. Он мог читать их в любое время суток, с благоговейным тре­петом подходил к книжным шкафам в скромной сель­ской библиотеке. По полдня мог стоять в ожидании библиотекарши, не очень-то соблюдавшей рабочий распорядок.
Толя ни с кем особенно не дружил, был угрюмым, замкнутым, смотрел волчонком. Сказалось влияние отца, внушавшего: люди к добру не приведут, не слу­шай никого, живи только своим умом. Но книги го­ворили о другом: о людской доброте, верности и дружбе. И эта правда, почерпнутая из книг, светлая и гуманная, все больше овладевала разумом и чувства­ми мальчишки.
Отец запрещал ему переписываться с матерью и жестоко наказывал всякий раз, когда обнаруживал письма. Сельский почтальон-инвалид, потерявший на фронте ногу и кисть правой руки, жалея мальчонку, передавал ему материнскую весточку тайком, чтобы отец не видел. Посылки с продуктами, которые при­сылала мать, отец неизменно, выбрасывал в корыто для свиней, а купленная ею немудреная одежонка для сына тут же попадала под топор.
Варвара Петровна буквально разрывалась на части, стараясь прокормить, одеть-обуть семью и сыну что- то послать. «Мать в городе, сестры тоже. Конечно, мать больше для них старается...» Для него, сельско­го паренька, город казался заманчивой сказкой.
Когда Анатолий получил свидетельство об оконча­нии восьмилетки, отец сказал: «Напиши матери — пусть забирает тебя к себе».
Так Толя попал в город. На семейном совете реши­ли: пусть он поступит в вечернюю школу, а как толь­ко получит паспорт, пойдет работать.
Теперь всю свою нежность и материнскую любовь Варвара Петровна обратила на сына. Словно пытаясь вернуть ушедшие годы, когда ее Толя был ребенком, она заботилась о нем, как о маленьком. Старалась предугадать любое желание.
Соседки иногда укоризненно качали головами:



  • Балуешь ты. Варя, Анатолия. Смотри: как бы не вышло худого.

Варвара Петровна в таких случаях отвечала:

  • Что вы! Мальчик столько лет материнской лас- ( ки не видал.

Постепенно сын привык к этим проявлениям ма­теринской заботы и внимания, стал принимать их как должное. Мать все для него делала: стирала, гла­дила, даже ботинки чистила. И любовалась сыном: высокий, стройный и одет прилично, не хуже других. И на работе его хвалят. Что еще нужно материнско­му сердцу?
О себе Варвара Петровна не думала. Четвертый год ходила в одном и том же стареньком пальто. Все со­биралась купить себе шубу, накопила денег. Но однаж­ды пошла в универмаг за покупкой и вернулась... с пальто для сына.



  • Не удержалась, уж больно хорошо сшито, — словно оправдываясь, говорила она сыну. — Да и раз­мер как раз твой.

Толя надел обновку и даже спасибо не сказал.
Чем больше Варвара Петровна заботилась о сыне, тем меньше чувствовала в нем ответного внимания. Толя совсем перестал помогать по хозяйству и даже покрикивал на мать, ему казалось, что она делает что- то не так.
Он стал совсем городским парнем: обзавелся дру­зьями, научился новым манерам. В его отношении к матери появилось что-то новое, чужое. Словно бы он разглядывал ее со стороны и... стыдился ее мало­грамотности, деревенских привычек, не совсем пра­вильной речи. Он объяснял это ее отсталостью, отсут­ствием больших запросов.
И только сейчас, попав в армию, простившись с привычным домашним уютом, понял, как был не прав. Мать принесла себя в жертву им, детям. Расти­ла, кормила, одевала их. Малообразованная женщина, она заботилась, чтобы обе ее дочери и сын получили образование, хорошую специальность. Так разве сын может упрекать ее за это?
кино было единственным развлечением. Новой карти­ны ждали как праздника.
Подразделение направлялось на площадку, где по­казывали фильм. А в это время рядовой Анатолий Са­харчук шел в спортивный городок.
Метод, примененный Пешкуром, оказался эффек­тивным: Анатолий не на шутку рассердился на «коня», который «преградил» ему дорогу в кино, и, как было ни трудно, перепрыгнул через снаряд, вернее, преодо­лел сам себя, собственное «не могу»,
Сурово? Да, сурово. На то она и армия. В ней слу­жат настоящие мужчины. И пришли они сюда, чтобы делать свое важное мужское дело.
Доводилось Сахарчуку и в наряды ходить: на кух­не котлы драить до блеска, в карауле стоять, днева­лить по батарее, порядок и чистоту наводить. На то она и армия — сама себя обслуживает. Оказывается, даже в таком деле, как чистка котлов, есть своя на­ука. А известно, что всякую науку надо уважать и ов­ладевать ею старательно и вдумчиво.
«...Я беспокоюсь за тебя, Толичек. Как ты там без меня? Как вас кормят, есть ли у тебя аппетит?»
Посмотрела бы теперь мать на него. Вон какие би­цепсы. Толя согнул руки в локте: ишь, как накачал. Есть ли аппетит? Если человек за полгода поправил­ся на три килограмма, на аппетит ему жаловаться не приходится.
Да, за полгода армия дала многое. Он по-новому осмыслил свою жизнь, понял цену настоящей друж­бы, стал лучше разбираться в людях. Дома все считал привычным: материнскую ласку, заботу, внимание. А пришлось пожить в коллективе, понял, как неспра­ведливы порой бывают сыновья к своим матерям, как мало еще их ценят.
Толя оторвался на минутку от письма, задумался. Вок­руг пышным ковром расстилались красные тюльпаны. Они росли прямо в лагере, возле палаток. Даже не вери­лось, что в этом диком, необжитом краю, среди бесконеч­ных песков, могут расти такие нежные цветы. Но люди, одетые в солдатскую форму, даже в эти бесплодные пес­ки вдохнули душу. Они посадили тюльпаны, бережно за ними ухаживали. И вот теперь цветы радуют глаз.
Внезапная мысль, словно жаром, обожгла. А ведь он, живя в городе, где на каждом углу продавали бу­кеты цветов, считавший себя утонченной натурой, ни разу не подарил матери цветок, даже в день рождения, даже на 8 Марта! Толя представил себе мать, раскрас­невшуюся, смущенную, с букетом ярких цветов. Ка­кой он все-таки черствый человек!
«...У нас неожиданно похолодало, — читал он даль­ше. — Дуст сильный ветер, и заморозки вдруг удари­ли. Я малость прихворнула, но ты не волнуйся. Это я сама виновата. Что-то уж больно плохо себя чувство­вана, ломило кости и поясницу, а я, налегке одевшись, стала в очередь за апельсинами. У вас еще их нет, а у нас уже появились. Пошлю, думаю, посылочку к празд­нику. Постояла, ну и простыла маленько...»
Сколько он помнит, мать никогда не жаловалась на болезни. Болела ли она вообще когда-нибудь? Долж­но быть, болела.
Но всегда молча, тихо, никому не надоедая свои­ми жалобами.
И опять ему стало неловко, стыдно. Видно, что-то серьезное случилось, если написала. Грипп? А может, осложнение? Больная, в очереди за апельсинами для него стояла, а он: «Жив, здоров, привет всем...»
«...И еще, Толичек, хочу спросить у тебя совета. Не знаю, правильно ли я поступила. В общем, с папой случилось несчастье. Семьей он не обзавелся, жил один. А недавно его паралич одолел. Отнялась речь. Мне про то люди сказывали. Думала-думала я, плака- ла-плакала, все обиды, которые нанес он мне, вспом­нила. А потом решила: так разве он виноват? Мы же с ним до войны так хорошо жили. Это не он, это вой­на виновата. Если бы он слышал, таким бы не был. Мне об этом один профессор говорил. Я и подумала: как он жить-то будет? Ведь всех соседей против себя настроил, со всеми разругался. Воды и то некому по­дать... Ну, и поехала я за ним. Сейчас он у нас живет. Лежит, совсем не двигается. Смотрю я за ним, как за маленьким. Молчит, ничего не говорит, а глаза у него какие, Толичек, если бы ты только видел! И горечь, и отчаяние, и благодарность, и мольба о прощении. Тридцать пять лет прошло, как война кончилась, а и сейчас еще люди страдают из-за нее.
Смотри, сынок, хорошенько, чтобы не было новой войны...»
Он написал матери письмо длинное, сбивчивое, очень теплое и нежное. Начиналось оно просто и взволнованно:
«Ты у меня, мама, одна, как Родина...»


В начало
Часть 3

МУЖЧИНЫ СРЕДИ МУЖЧИН
Баллада о песне
Наш путь и далек, и долог...
Идем с полной выкладкой: шинель в скатку, авто­мат, подсумок с магазинами, штык-нож, противогаз, вещмешок. Шагаем, держа равнение в строю.
Из городка вышли рано утром сразу после подъе­ма, и первые километры прошли сравнительно легко. Но солнце с каждым часом набираю высоту, воздух прогревался, и шагать становилось труднее.
Сначала храбрились: делали вид, что и не такое видали, пытались даже шутить. Командир нас не одергивал, словно бы и не замечал наших разгово­ров, понимал: солдату без шутки в трудном походе нельзя.
Вот мы и храбрились, демонстрируя друг перед дру­гом свою выносливость. Опытные воины заботливо спрашивали у Алехновича, Дубовика и Вольмана — молодых солдат, прибывших к нам совсем недавно, как самочувствие, не жмут ли сапоги, не размотались ли портянки. И слышали бодрые ответы.
Солнечные лучи между тем начали падать почти отвесно, нещадно жгли наши головы, плечи, спины.
Мучительно хочется пить. Алюминиевые фляги пу­сты — вода давно выпита. Солнце уже успело нака­лить их, несмотря на предохранительные чехольчики, и сейчас они бесполезно болтаются на боку. Наливать в них воду нет смысла: сразу станет теплой. Да и на­ливать-то, собственно, нечего. За все время мы не встретили ни одного даже маленького ручейка.
Мерно колышется строй. Не слышно больше шу­ток. Только изредка стукнет котелок о ручку автома­та, нарушит молчание.
Дыхание становится тяжелым, прерывистым. Кур­тки под скатками потемнели от пота, сукно шинели натирает шею и подбородок. Я чувствую, как капель­ки пота стекают под ремень.



  • Раз-два-три! Раз-два-три! — спокойным голосом выравнивает колонну командир.

Стараемся идти в ногу, держать равнение, но не у всех это получается. В ногах свинцовая тяжесть. Са­поги, к которым уже привыкли за много месяцев ар­мейской службы, вдруг снова стали невыносимо тяже­лыми.
До конца пути остается километров семь. Но идти дальше нет сил, и каждый, наверное, думает: а не сде­лать ли еще один, незапланированный маленький привальчик? Хоть на минутку вытянуть уставшие ноги.
Но командир неумолим. Взглянув на часы, он стро­го предупреждает:



  • Опаздываем... Надо торопиться...

И мы по-прежнему идем, стараясь не думать об ус­талости, идем на пределе физических сил, просто пе­реставляем ноги.
Первым не выдерживает молодой солдат Кироко- сян. Он выходит из колонны и устало опускается на дорогу, в разбитую машинами колею.
Командир шагает слева и все замечает. Один взгляд на сержанта Пилипенко, командира отделения, где служит Кирокосян, и вот уже двое солдат подхваты­вают Кирокосяна под руки, ставят на ноги, отбирают автомат, снимают скатку, чтобы облегчить ношу, и буквально тащат его вперед.
Командир одобрительно кивает головой. Все пра­вильно, товарищу нужно помочь.
Высокий, хрупкого сложения ефрейтор Аллахверди- ев, шагающий со мной в первом ряду колонны, вдруг бледнеет и тяжело наваливается на мое плечо:



  • Не могу... Не могу идти...

Крепко хватаю его за локоть, тормошу, тащу за со­бой. Аллахвердиев бледен, из-под пилотки непрерыв­ной тоненькой струйкой стекает пот. Трудно ему сей­час, не привык еще к армейской службе. Решительно перекидываю через плечо его автомат.
Он шепчет пересохшими губами:

  • Спасибо.

Портянка сбилась, мучительно болит пятка и боль­шой палец. Надо бы перемотать портянку. Тогда будет лете. Ведь идти еще долго. Присесть бы вон на тот холмик...

  • Раз-два-три! Раз-два-три!

Садиться на марше нельзя. Присядешь на минутку и больше не встанешь. Вернее, встанешь, но идти уже не сможешь. Проверено собственным опытом.
И я иду, припадая на левую ногу. Тщательно выби­раю дорогу, стараюсь не наступать на кочки. Пот зас­тилает глаза, его то и дело приходится смахивать ру­кой.
Еще полкилометра — и все, выдыхаюсь. Ноги под­кашиваются, они уже не мои. И идут они сами, по инерции, независимо от моей воли.
Смотрю на соседей. В колонне нет строгих рядов.
Мы не идем, а бредем, спотыкаясь о засохшие кочки.



  • Раз-два-три! Раз-два-три! — пытается выровнять колонну командир, и, по привычке кося глаза на со­седа справа, мы пытаемся идти в ногу. На некоторое время это удается, но усталость берет свое, и снова нарушается строй.

Командир видит, что мы окончательно выбились из сил, и сам он порядком устал. Но приказано привес­ти колонну точно в установленное время, и нужно вы­полнить этот приказ.
И словно не было ничего — ни длительного марш- броска, ни трудных армейских будней. Будто все мы пришли с работы и собираемся на вечеринку.
Вечеринка... Девушки... Танцы...
Идут женщины, останавливаются возле нас. Видят: поют девушки в цветистых платьях и стриженые пар­ни в военной форме.
Кое-кто из матерей не выдерживает — платочки к глазам подносят: видать, перед глазами — сорок пер­вый, знойный июнь, их мужья в гимнастерках, вещ­мешки за плечами, проводы...
Фрог не выдерживает, смахивает пот со лба, про­тягивает гитару младшему сержанту Федорову:



  • Выручай, друг...

Мы умолкли на мгновение. И вдруг отчетливо ус­лышали тоскующий голос гармошки.
Мы оглянулись. Под низкорослым деревцем одино­ко сидел старшина сверхсрочной службы Петр Архи­пович Малюков. В его руках тульская трехрядка. Бле­стели ордена и медали, привезенные старшиной с фронта, тихонько напевал он что-то про себя очень старомодное, о том, как с берез, неслышен, невесом, слетает желтый лист... Мы потупили глаза. Всем ста­новится неловко: поем здесь, веселимся, а он скучает в одиночестве...

  • Ребята! А ну, за мной! — говорит Фрог. И вот уже центром веселья становится место, где сидел стар­шина.

Грянул Петр Архипович «Барыню», и пошел, и по­шел — сначала один, потом второй, третий, и вот уже в огненном кругу волчком вертятся широкоплечие ре­бята в военной форме, белыми лебедушками плывут девчата, мелькают платья их матерей.
Окончился танец, смахивают пот солдаты.
Снова поет гармошка, подпевает гитара. Мы поем песни старые, но вечно молодые, песни наших отцов, которые в юности пел Петр Архипович со своими сверстниками. И «Катюшу», и о том, как уходили комсомольцы на гражданскую войну, и о синем пла­точке.
Мы бы еще долго пели, если бы не команда:



  • В колонну по два, становись!

Мы снова в пути. Сама собой взлетела песня:
Есть и танки, и ракеты, — Все, что надо нам! У солдата, у солдата, только нету Жалости к врагам!
Голоса гармошки и гитары переплелись. И от это­го мелодия песни была какой-то особенно сильной и широкой. Я прислушался; в голосе гармошки слыша­лись мудрость и опыт, в голосе гитары — молодость, сила и энергия.
И мне подумалось: где та сила, которая нарушила бы этот сплав? И сам себе ответил: нет в мире такой силы, и не будет!
Гнездо перепелки
Нас подняли по тревоге, в районе сосредоточения поставили боевую задачу, и вот теперь мы движемся вперед, в беспросветную темень, едва пробиваемую светом замаскированных фар.
Машины медленно ползут по дороге. Ревут мото­ры, натужный грохот сопровождает нашу колонну.
Достигнув заданного района, колонна останавлива­ется. Начинается то главное, из-за чего мы прибыли сюда, — боевая работа в ночных условиях.
На рассвете получаем сигнал «отбой». Маскируем боевую технику, выставляем караул, завтракаем. По­ступает команда — отдыхать.
Вечером, как только стемнело, построение. Коман­дир ставит задачу: совершить новый марш, занять по­зицию и начать боевую работу.



  • Внимание! — говорит он и смотрит на секундо­мер. — Походное положение! По машинам!

Мы бросились к боевой технике. Через несколько минут взревели моторы, и машины покрылись синим дымом. Командир прячет секундомер, удовлетворенно улыбается (в отведенный норматив уложились все) и бежит к головной машине.
Я включаю радиосвязь, проверяю настройку. Все в порядке. Сигнальная лампочка горит ярким ровным светом. Зажимаю ларингофоны потуже и проверяю, есть ли связь с другими боевыми машинами нашего подразделения, заодно спрашиваю, готовы ли они к маршу.
Когда командир садится в машину, у меня уже все готово, и я докладываю, что связь есть и все готовы к маршу. Он кивает головой.



  • Миляр, готов?

Я слышу густой басок водителя нашей машины сержанта Григория Миляра:

  • Так точно!

Командир отдает приказание:

  • Марш!

Я нажимаю шершавый трезубец передатчика:

  • Я — «Форель-один». За мной — марш! — Маши­на, взревев мотором, окутавшись синим дымом, тяже­ло двинулась вперед. Снова нажимаю на передатчик:
  • Я — «Форель-один»!

Спрашиваю, в колонне ли подразделение. Через несколько мгновений в наушниках слышу знакомые голоса — все в порядке, машины в колонне и следу­ют за нами. Все машины, за исключением одной. Она не отвечала.



  • «Второй»! Я — «Форель-один»! Как слышите? Прием! — кричал я.
  • Связи нет? — спрашивает командир.
  • Была. А сейчас почему-то прервалась...
  • Устанавливайте связь...

«Второй» молчит. Командир приказывает остано­вить колонну. Головная машина останавливается, и ко­мандир выходит из нее. Оглядывается. «Второго» не видно.

  • Странно, — говорит командир и смотрит на часы. Время идет, а нам предстоит многокилометро­вый марш. Лицо командира спокойно, но я знаю — он волнуется: что же произошло?

Наконец в наушниках затрещало, и я узнал голос ефрейтора Федора Габриеля, поддерживающего связь на «втором».



  • «Форель-один», я — «второй»! Догоняю колон­ну, как поняли, прием...

Я докладываю командиру, что «второй» догоняет, он садится, и мы продолжаем движение.
Снова всю ночь была боевая работа, а утром, за­маскировав технику и выставив караул, командир от­дал приказ личному составу отдыхать.
Я стою в карауле, охраняю технику. Настроение приподнятое: действиями нашего расчета командир остался доволен. И хотя разбора боевой работы еще не было, я знаю, что мы действовали на «отлично». Вот только на марше неувязка получилась... И чего этот «второй» отстал? Стоп, Габриель тоже в карауле, и тоже в первой смене. Вот сменюсь и узнаю, в чем дело...
В палатке, где разместилось караульное помещение, тихо. Спит отдыхающая смена, склонились над кни­гами начальник караула и разводящий.



  • А, это ты! — слышу голос Габриеля. — Садись возле меня.
  • Тебя уже сменили?

~ Да.
На сколоченном из поленьев столе, потрескивая, горит свеча, бросая причудливые узоры на стены па­латки. Сыро.

  • Слушай, Федя, что у вас там произошло перед маршем? Почему отстали?
  • А, ты об этом...

У него меняется лицо. Обычно суровое, с жестки­ми чертами, оно вдруг озаряется мягким светом. Взгляд теплеет.

  • Понимаешь, бросились мы к машине, стали го­товить к маршу. Вдруг из-под нее — птица. Чуть ли не в грудь ударилась. Сначала ни я, ни водитель Ан- дреящук не обратили внимания: не до нее было. Ан- дреяшук стал заводить машину. Смотрю, птица не уле­тает, вьется и вьется надо мной и так жалобно кри­чит, ну, как человек. Беда, думаю, стряслась. Заглянул под колесо, а там гнездо, и в нем яйцо лежит...

Он умолкает, широко раскрытыми глазами смотрит на свечу.



В начало
Часть 4

— Оказывается, перепелка! — продолжает он. — Кричу Андреящуку: «Стой, не трогайся!», а он не слы­шит — двигатель работает на полную мощность. Смотрю, командир

машины рукой машет: «Ко мне! В машину!» А не могу идти — птицу жалко. Показы­ваю ему — гнездо, мол, там! Не понял он, соскочил с машины, думал, неисправность какую обнаружил. Су­нул голову, а там — гнездо. Тут и водитель двигатель заглушил, на землю спрыгнул, глаза тревожные — в чем дело? Увидел гнездо и заулыбался, засветился весь. Взял аккуратненько, бережно, как мать ребенка, отнес метров за двадцать от машины, положил в тра­ву. А перепелка вьется вокруг, все тревожится... Кри­чит, бьется о землю... Глупая, разве люди ей плохое сделают?
Габриель умолкает. Утренние шорохи наполняют палатку. Мерцает стеариновая свеча.
До отдыха немногим больше часа. Я достаю из кар­мана маленькую книжечку об империалистической аг­рессии в Индокитае, придвигаюсь ближе к свече и чи­таю — я агитатор подразделения, и завтра утром мне надо провести беседу.
Глаза выхватывают несколько строк из текста. Пи­сал американский морской пехотинец невесте, писал из Вьетнама: «Видела бы ты, как мы уничтожаем этих вьетконговцев. Вчера ранили моего товарища, и мы получили приказ уничтожить всю деревню. При под­держке танков на рассвете мы ее окружили. Приказ был выполнен. Я сидел на броне танка. Он наезжал прямо на жилища вьетнамцев и разворачивался на 180 градусов. Женщины, дети, старики — для нас это не имело значения...»
Я представил себе этих самых парней за «работой», вспомнил своих товарищей — Федю Габриеля и Васи­лия Андреящука и закрыл книжку. Больше мне ниче­го не надо. К беседе я готов.
Танк вот-вот поравняется с тонкой низкорослой бе­резкой, от которой до укрытия Пети не более ста мет­ров. Неужели он пропустит этот танк? Но ведь это двойка для всех нас... .
Впереди и с флангов показываются автоматчики. Мы дружно открываем по ним огонь. Я бью корот­кими очередями по приближающимся фигуркам, а сам то и дело бросаю взгляд в сторону прорвавшего­ся танка. ^
В эту минуту из соседнего окопа метнулась чья-то фигура и, пригибаясь, бросилась к окопу Пети Шер- стенникова. Я узнаю Бахрама Саидова, ефрейтора, дослуживающего последние месяцы: ему осенью пред­стоит увольнение в запас.
Краем глаза замечаю: Бахрам метнул фанату в сто­рону танка и сразу же перевалился в окоп Шерстен- никова через высокий бруствер.



  • Ура! — крикнул кто-то справа и хлестнул длин­ной очередью по наступающим. Десантники, не вы­держав нашего огня, залегли.
  • Ура! — снова послышалось справа. «Ур-р-р- а-а!» — донеслось раскатистое эхо. Удивленный, вы­глядываю из окопа и вижу помощь, присланную нам с КП.

Общими усилиями отбрасываем десант и занимаем места согласно боевому расчету: «противник» предпри­нял новый налет, и нам объявили готовность.
Снова начинается боевая работа.
Потом КП сообщил о трехчасовом отбое, и мы по очереди отдыхаем, постелив шинели прямо на земле. Земля теплая, пряная. Я долго не могу уснуть.
Возле меня укладывается Петя Шерстенников. По­том ложится и Бахрам Саидов. Они тоже не спят, бе­седуют, и мне слышно о чем.



  • Да что ты, — смущенно говорит Бахрам. — С кем не бывает. Растерялся маленько... Конечно, вон какая махина на тебя ползет...
  • Спасибо тебе, Бахрам, — не успокаивается Петя. — Если бы не ты, двойку как пить дать поста­вили бы. И все — из-за меня...
  • Ничего, — успокаивает Бахрам. — Научишься еще. А помочь товарищу так это армейский закон. Сам погибай, а друга выручай! Мне это отец с пеле­нок, можно сказать, втолковывал. В сорок первом под Могилевом он был тяжело ранен... Спас его боец из противотанкового дивизиона...*    

Я лежу не шевелясь, делаю вид, что крепко сплю.



  • Кто тот самый солдат, что батю от смерти спас, никто не знает. Много тогда героев было, да фамилий не записывали — не до того было. Просто принято у солдат помогать друг другу. Вот батя и приучил меня к этому.

Бахрам умолкает.

  • А он жив, отец твой? — спрашивает Шерстен- ников.
  • Жив. Рана зажила. До Берлина дошел.
  • И мой тоже дошел, — говорит Петя.
  • Жив?
  • Жив. Кстати, он и под Могилевом воевал, и бу­тылками с зажигательной смесью танки поджигал — в противотанковом дивизионе был, — не без гордости говорит Шерстенников. — Они там такого страха на гитлеровцев нагнали, что цвет фашистской армии — танковая дивизия «Великая Германия» позорно бежала назад. Об этом Гудериан в воспоминаниях писал.
  • А мой в мотострелковом воевал, — говорит Са- идов. — Спас его сосед из противотанкового...

Почти одновременно у обоих мелькнула одна и та же мысль.



  • Возможно, были и знакомы, — понял Шерстен-. никова Саидов. — А может, просто товарищами по оружию были...

Неспокойно ворочается во сне Нырков, лежащий рядом с нами. Саидов и Шерстенников переходят на шепот, потом умолкают. Видно, сон одолел и их.
Мне почему-то не спится. Я лежу и думаю о вели­ком чувстве дружбы и войскового товарищества, дос­тавшегося нам в наследство от отцов. Дружеская по­мощь и взаимовыручка помогла им победить в войне: русскому Шерстенникову и азербайджанцу Саидову,
солдатам-пехотинцам; имеющим оружие сугубо инди­видуального пользования. На какую же высоту долж­ны поднять дружбу и взаимовыручку мы, их сыновья! Ведь Родина вручила нам не только самое грозное, са­мое современное оружие.:                                                                                                      , /I Оно еще и коллективное.
В летних лагерях
По утрам нас будят петухи.
Мы отвыкли от их голосов там, на зимних кварти­рах, и вот здесь, в поле, они снова напоминают о род­ных деревнях.
Петушиная перекличка врывается в наши сны, бере­дит их, вызывает у нас смутно-тревожное состояние, и мы беспокойно ворочаемся в своих солдатских постелях, а потом просыпаемся — задолго до общего подъема.-
Мы выходим на физзарядку с обнаженными торса­ми и слегка поеживаемся от утреннего холодка. За ре­кой встает солнышко, воздух настоен на удивительном лесном аромате, дышится легко и свободно.
Хорошо!
У нас все, как на зимних квартирах, — тренажи, разводы, занятия по распорядку дня. У нас все, как на зимних квартирах, — кухня, столовая, умывальник, КПП, — правда, все это походное, но зато добротное, отделанное со вкусом и умением.
Итак, мы в лагерях.
В выходные дни мы проводим спортивные эстафе­ты, сдаем нормы ВСК, смотрим кинофильмы, слуша­ем лекции, организовываем литературные вечера, чи­тательские конференции.
Так было и в этот выходной.
С утра начались спортивно-массовые мероприятия. Потом все собрались в полевой ленкомнате, чтобы поговорить о наших комсомольских делах. Едва окон­чилось собрание, как вдруг дежурный по лагерю, вый­дя из штабной палатки, отдает команду:
— Строиться!
матсриял, зпщищенныи явтсрским flDcll
Мы строимся. И тут командир объявляет, что к нам в гости приехала молодежь из соседнего села, точнее, колхозная агитбригада.
- Мы выходим за полосатый шлагбаум у нашего КПП и видим группу девчат и парней. Стали знако­миться, повели оживленный разговор. А вскоре состо­ялся концерт.



  • В нашем колхозе начались полевые работы, — сказала конферансье, молодая синеглазая девушка, как впоследствии выяснилось — секретарь колхозной ком­сомольской организации. — Все люди в поле. Погода стоит хорошая, и земледельцам каждый день дорог. Вот мы и создали агитбригаду для обслуживания их прямо в поле. Вы тоже стоите в поле. Поэтому мы решили заехать и к вам, дать для вас маленький кон­церт. Итак, первый номер нашей программы — рус­ская народная песня «Коробейники» в исполнении вокального квартета.

Мы аплодируем долго и громко. Мы аплодируем всем номерам программы: русским народным и совре­менным эстрадным песням, шуточным частушкам и интермедиям из колхозной жизни, написанным этой самой синеглазой девушкой, «синичкой», как мы сразу окрестили ее.
Концерт не такой уж маленький, он длится около двух часов, и эти два часа пролетели, как одна ми­нута. Мы и оглянуться не успели, как наша «синич­ка», задорно тряхнув косичками, подошла к микро­фону:



  • Спасибо, товарищи, за внимание. Мы заканчи­ваем свой концерт. Извините, больше не можем — нас ждут в других местах. Поездка к вам не была запла­нирована... Желаем вам успехов в вашей трудной службе и счастливого возвращения к своим невестам. Верьте нам, они ждут вас...

Последние слова девушки тонут в громе аплодис­ментов.
Девчата начинают готовиться к отъезду. Мы плот­ным кольцом окружаем машину, благодарим за кон­церт.

  • Приезжайте к нам! В следующее воскресенье! Мы ждем! — кричат нам девчата с удаляющегося грузовика.

Машина скрывается в клубах пыли. Мы строимся и идем в расположение своего лагеря и дальше зани­маемся по распорядку дня. Но чтобы мы ни делали, о чем бы ни говорили, разговор обязательно сводится к концерту агитбригады.



  • Уважают здесь солдат, — заявляет обычно мол­чаливый Кучкар Туйчиев.
  • А то как же! — обижается вдруг за земляков Шурик Посельчук. — В Белоруссии да чтобы солдат не уважили? Сам видел, как во время последних уче­ний встречали нас жители белорусских сел. А тут, вишь, и с концертом приехали...
  • Еще одно доказательство единства армии и на­рода, — подытоживает агитатор Петр Сайфулин, очень серьезный паренек, которого все мы за большую уче­ность и большие очки на маленьком облупленном носу называли «профессором».

Конечно же, о приглашении девчат никто не забыл. Наш знаменитый в части ансамбль «Поющие тюльпа­ны» срочно засел за новую программу — разрешение на ответный визит получено. Все с нетерпением жда­ли воскресенья.
Но в ту деревню мы попали значительно раньше, и вот по какой причине. .
Это было в пятницу. Уже сразу после учения пого­да стала меняться — подул ветер, на горизонте появи­лись очертания сине-черной тучи.



  • Быть грозе, — говорит Шурик Посельчук, с бес­покойством посматривая на небо.

Перед отбоем мы укрепляем свои палатки, наглухо заделываем входные отверстия, чтобы вода не проник­ла внутрь.
И хотя был объявлен отбой, никто не спит. Грохо­чет гром, сверкают молнии. Вокруг нас глухо шумит лес. Кругом все стонет, грохочет. Это продолжается долго, и мы, наконец, не выдерживаем и засыпаем.
Я не знаю, сколько мы спали — час или два: в тем­ноте стрелок часов не видно.

дни идут по расписанию. А расписанием предусмот­рены и утренний трехкилометровый кросс, и строе­вая подготовка, и занятия по защите от оружия мас­сового поражения, и преодоление специальной поло­сы препятствий в противогазе, защитном костюме и с личным оружием, и занятия по военной топогра­фии.
Трудно? Да, трудно. Но никто не ропщет. Каждый знает: в боевых условиях может быть гораздо труднее, и наша задача теперь — как можно лучше подгото­вить себя к будущим испытаниям, закалить тело и дух.
Есть у нас один солдат, худощавый белорус Вален­тин Тодоров. Никак не может привыкнуть к здешней жаре. То и дело прикладывается к фляжке с водой, висящей на боку. Но разве это вода? Она нагревается под палящими лучами солнца и по вкусу отдаленно напоминает, чай. Все же он пьет ее, эту нагретую жид­кость, отдающую алюминием, то и дело прикладыва­ясь к фляжке потрескавшимися, пересохшими от жары губами. Вода неприятная, и он морщится, но пьет, пьет жадно, и я слышу, как вода булькает у него в горле.
Разве так утолишь жажду в знойной степи? Скоро фляжка опорожняется и пустая болтается у него на ремне.
Тодоров мучается, во рту у него пересохло, он ды­шит тяжело, прерывисто, хватая открытым ртом воз­дух, как рыба, выброшенная на берег. Воздух тоже раскаленный.
Привозят обед. Среди нас некоторое оживление, правда, не очень сильное. Есть почти не хочется: слишком жарко,
С удивлением наблюдаю, как один сержант, кажет­ся, Туйчиев (ну конечно же, Туйчиев, как это я его сразу не признал — от жары, что ли?), подходит к по­варам и сыплет в крышку котелка... соль. Обыкновен­ную поваренную соль. Посыпает ею толстым слоем хлеб и ест.
У Тодорова глаза на лоб лезут: соль в такую жару?
Туйчиев невозмутимо доедает свой «бутерброд», уминает первое, второе, запивает киселем. Сержант озорной, с хитринкой в совсем еще мальчишеском взгляде.



  • Лучшее средство от жажды! — убежденно гово­рит он, показывая на кулек с солью.

Попробуйте отважиться в сорокаградусную жару, за несколько десятков километров от источника питьевой воды, есть хлеб с солью. Тодоров не отваживается. И мы тоже.
Но вот психологический барьер преодолен. Легко сказать — преодолен. Говорить всегда легче, чем де­лать. В общем, как бы там ни было, мы едим ...соль. Одни неохотно, подчиняясь приказу, другие, их боль­шинство, — с тайной надеждой победить мучительную жажду. Они, эти последние, готовы делать все что угодно, только бы прекратились муки.
Мы ели соль один день, другой, третий. Страдания стали еше более невыносимы — зной не спадал, на­оборот, ртутный столбик поднялся до сорока трех. И все же жизнь шла своим чередом, по расписанию. Боевая учеба не прерывалась и не изменялась.
Удивительное дело: через неделю мы уже переста­ли страдать от жажды. У всех поднялось настроение. Даже Тодоров ожил, стал веселым и бодрым. Более того, однажды удивил своего командира отделения: впервые преодолел трехкилометровую дистанцию за 12 минут 30 секунд.



  • Потому что воды не пью, — под дружный смех товарищей объяснил он.

Да, в этих суровых условиях мы заметно повзрос­лели и возмужали. Армейская жизнь строга, ее уклад рассчитан не на маменькиных сынков, а на крепких, выносливых парней — солдат. И мы становились ими. Индивидуалисты на глазах превращались в коллекти­вистов, неразговорчивые и замкнутые — в веселых и общительных. И главное — все становились друзьями, верными, настоящими. Потому что нет крепче друж­бы, чем скрепленная солдатским потом, нелегким рат­ным трудом.
Мы научились преодолевать себя, подчинять свои желания воле коллектива, воле командиров, воле Ро­дины. Мы научились сначала думать о них, а потом уже о себе.
Физики и лирики
К этим людям у меня было двойственное отноше­ние. Я и завидовал им: без техники немыслим про­гресс, движение вперед. Но их мир, ограниченный рамками сухих формул и схем, казался мне слишком рационалистичным. Музыка, искусство, литература, думалось мне, для них ничего не значат.
Армия заставила по-иному взглянуть на многие яв­ления. Именно здесь я встретил людей, о которых трудно сказать, кто они — «физики» или «лирики».
Помню, как-то один из комсомольцев, кажется, Го- пюк, попросил меня рассказать о стихах Евтушенко. Я припомнил все, что знал.
И вдруг лейтенант Висков, «человек техники», по моему представлению, стал дополнять.
Чем ближе я узнавал лейтенанта, тем больше по­ражался разносторонности его знаний и интересов. Он отлично разбирался в литературе, классической и со­временной, хорошо знал живопись, историю театра и кино. И все это при неуемной, неукротимой страсти к точным наукам!
Во время боевых пусков ракет мы блестяще спра­вились с поставленной задачей. Ни одного про­маха!
А потом была последняя ночь на полигоне. На фоне звездного неба отчетливо выделялись очертания грозных ракет, устремленных ввысь.



  • Громоотводы, — произнес Висков. Я с недоуме­нием посмотрел на него.
  • Это я о ракетах... В самом деле, они как громо­отводы над страной, — повторил лейтенант задум­чиво.

Ну как мне называть его после этого — физиком или лириком?
Встреча
— Ребята! Автолавка приехала!
Воскресенье. Ярко светит солнце. Начало лета. Где- то там, на Большой Земле, отцветают сады, сбрасы­вают белый пух тополя.
А мы сидим возле наших палаток, вспоминаем да­лекую гражданскую жизнь, выпускные балы в своих школах, десятиклассниц в бальных платьях, превра­тившихся вдруг из обычных школьниц в удивительно красивых девушек.
Белый вальс на асфальте... Мы бродили до самого утра и рассвет встретили далеко за городом.
Милое смешное детство... Мы вышли тогда в жизнь неоперившимися, не знающими никаких трудностей, кроме математики.
Куда только не забросила судьба моих одноклассни­ков и одноклассниц! Поразъехались по всей необъят­ной стране, по самым дальним ее уголкам.
Я задумался, вспоминая друзей по школе. Голос, возвестивший о прибытии автолавки, вернул меня к действительности. Нам говорили, что с наступлением лета по степи начинает ездить автофургон военторга, обслуживающий отдаленные городки. И вот он, этот желто-зеленый фургон, перед нами.
Мы давно не видели такой роскоши — в лавке кро­ме прочих деликатесов был лимонад — очень много бутылок лимонада, прозрачного, янтарного, холодно­го, как ледяная вода.
Возле фургона выросла очередь. Продавала эту жи­вительную влагу девушка лет двадцати: маленькая, хрупкая, в белоснежном халатике. Ее голосок, подоб­ный звону колокольчика, был странно знаком мне. Я напряг слух.
Зинка! Зинка Лешинская! Да, это была она, Зина Лещинская, гордость нашего 10 «Б», отличница, при­мерная ученица и вообще пай-девочка. Она была единственной дочкой у мамы, продавщицы большого универмага, и одевалась лучше всех других наших дев­чонок.
риал, защищеннь
После экзаменов, на выпускном балу, мы дели­лись планами на будущее. Горячились, спорили, до­казывали преимущества одной профессии перед дру­гой. Только одна Зина была спокойна — ее уже ожидало теплое местечко на одной из крупных тор­говых баз.
И вот эта встреча с Зиной Лещинской здесь, за ты­сячи километров от дома. Я не поверил своим глазам: за прилавком автофургона стояла Зина Лещинская, моя одноклассница, маменькина дочка, пай-девочка из большого города.
Подошла моя очередь.



  • Мне, Зинаида Петровна, две бутылки «аш два о», как говаривала Бронислава Лаврентьевна.

Она вздрогнула. Уж кого-кого, а нашу старенькую химичку она помнила хорошо. Бронислава Лавренть­евна прочила ей большое будущее в области химии, но Зиночка не оправдала ее надежд, и когда та узна­ла, какой путь предпочла ее любимая ученица, очень огорчилась.
Зиночка обвела очередь недоуменным взглядом: от­куда здесь, в этой глухомани, кто-то называет ее по имени-отчеству?

  • Ты?! Здесь? — наконец узнала она меня.

Поговорил с ней и поразился. Зиночка, избало­ванная, изнеженная Зиночка, отказалась от своего чистого места на торговой базе, повздорила с ма­мой, пытавшейся образумить непутевую дочку, про­плакала всю ночь в своей комнате, а утром, когда мама ушла на работу, достала из секретера школь­ную географическую карту страны и, отчаянно всхлипнув, наугад ткнула пальцем. Открыв глаза, увидела, что палец уткнулся в очень отдаленную территорию.
Утерев слезы, собрала Зиночка свои пожитки в че- моданишко и подалась на вокзал. А маме оставила за­писку: так, мол, и так, не сердись и не плачь, не могу сидеть в этой душной конторе, хочу пожить одна, по­смотреть, на что гожусь.
Ехала долго, а когда приехала в крупный город, ку-
коловского. Это была верная примета, что у изобре­тателя родилась новая идея. Три дня ходил он молча­ливый, сосредоточенный, а на четвертый, видимо, вы­носив очередной проект, доверительно предложил:
— Давай переконструируем твой приемничек, а? Вмонтируем магнитофон...
Соблазн был велик, и Соколовский уже чуть было не согласился. Но мысленно представил молчавший «Горизонт» в ленкомнате и решительно отказался.
Отказ Соколовского огорчил Трофимовцева. Как всякий изобретатель, он любил доводить дело до кон­ца и хотел видеть свою идею воплощенной. Три дня ходил он задумчивый, погруженный в собственные мысли. А на четвертый все узнали, что Володьку вол­нует новая идея — повернуть воду теплого течения Гольфстрим к берегам суровой Чукотки.
Между прочим, непроходящее увлечение глобаль­ными проектами не помешало ефрейтору Трофимов- цеву стать отличником Советской Армии, спортсме­ном-разрядником, классным специалистом, заслужить более десяти поощрений.
Далее в строй стал рядовой Бабенко, шумный, не­унывающий одессит. Когда говорил Бабенко, все обычно умолкали.
Говорить он умел и любил, мог говорить часами. И его любили слушать. Стройный, с правильными чертами лица, он многим казался воплощением муж­ской красоты. Конечно же, Бабенко, на зависть всем, получал письма особенно часто.
Кроме этих несомненных достоинств рядовой Ба­бенко проявлял и другие качества, благодаря которым он пользовался среди солдат непререкаемым автори­тетом. Он умел играть почти на всех музыкальных ин­струментах, но отдавал предпочтение гитаре. А сколь­ко песен, шутливых и грустных, знал Бабенко! И в редкие минуты отдыха тревожил солдатские сердца песнями о дальних дорогах и бесконечных тревогах, о тех единственных, что ждут воинов...
Он был старше своих товарищей на два года, гово­рил внушительным баритоном, и поэтому его сужде­ниями обычно кончались все споры и дискуссии. Ба- бенко уважали, с его мнением считались. С ним де­лились самым сокровенным, рассказывали о самом заветном.'        * 1 •
Постепенно все привыкли к тому, что Бабенко во всем прав. С ним соглашались, даже если он безапел­ляционно утверждал, что самый лучший город на зем­ле — Одесса и нет девушек красивее одесситок.
Юности свойственна горячность, некоторая по­спешность и категоричность в суждениях. Бабенко не был исключением.
И если Трофимовцев, смотревший на мир востор- женно-удивленными глазами, воздерживался от кате­горических выводов, Бабенко, напротив, ни минуты не медля, сразу, сплеча, давал оценку любому собы­тию и факту. Чисто интуитивно, по первому призна­ку, без малейшей попытки анализа. Правильно под­мечено: люди, у которых благополучно складывается жизнь, редко задумываются над ее сложностями и воспринимают мир слишком прямолинейно и подчас однобоко.
Последним в строй встал Соколовский.



  • Равняйсь! Смирно!

К этой команде все привыкли и, как всегда, выпол­нили ее заученно бодро, даже молодцевато. Стоя в строю, они смотрели на приближавшегося командира. На его приветствие ответили так громко, что стекла в окнах казармы тонко зазвенели.
Командир пришел не один. Рядом с ним, переми­наясь с ноги на ногу, стоял солдат. Был он высокого роста, худощав и подтянут.
Все стояли по стойке «смирно», словно под рент­геном рассматривая новичка, и ждали, что скажет ко­мандир. Офицер, как бы отвечая на немой вопрос, по­яснил, что солдата зовут Карпинович Валерий. Он на­значается в отделение, где служит Бабенко, который и должен обучить молодого воина всем секретам сво­его мастерства. Потом командир спросил, понятна ли ему задача, на что тот молодцевато ответил:



  • Так точно, понятна!


В начало
Часть 5

По команде «Разойдись!» все разошлись, а потом снова сошлись, окружили новичка. Отделение счита­лось отличным, и людям было вовсе не безразлично, кого прислали. Разглядывали новичка придирчиво. Вроде все в порядке: пряжка ремня как жар горит, в начищенные сапоги можно было смотреться, как в зеркало. Сразу видно — опрятный солдат.
Поговорили для начала о*том о сем. И, как водит­ся, захотели узнать некоторые биографические дан­ные. Образование? Десятилетка. Работал ли до призы­ва? А как же, работал. Специальность? И специаль­ность есть, даже не одна, а несколько: каменщик, маляр, штукатур.
Немногословным оказался новый солдат. Спро­сят — ответит и снова молчит. Конечно, решили вои­ны, новичок. Что с него взять? Вот пообвыкнет не­много, расшевелится... Этим и объяснили его нелов­кость и скованность при первом разговоре.
Сержант Гришанов взглянул на часы:



  • Ого! Ну вот что, товарищ, пойдемте, покажу кровать...

Новичок взял свой вещмешок и послушно после­довал за сержантом.

  • Здесь спать будете, — показал сержант на койку, стоявшую между кроватями Соколовского и Бабенко.

На этом и закончилось предварительное знаком­ство.
Новичок попал, как говорится, с корабля на бал. На рассвете следующего дня в казарме вспыхнул яр­кий свет.

  • Подъем!

Мгновенно взлетели вверх одеяла. После завтрака личному составу батареи объявили: предстоят зачет­ные стрельбы из личного оружия, а посему десять минут на сборы и подготовку к маршу на дальнее стрельбище.
Шли походной колонной. Шли долго. Изредка поглядывали на Карпиновича. Такой переход для него впервые, и давался нелегко. Но вида, что ему тяжело, новичок не подавал. Шел молча и засмеялся только однажды, когда Бабенко извлек из кладовых своей па­мяти какую-то очередную веселую историю. Смеялся Карпинович совсем по-детски, и этот смех резко кон^ трастировал с его обычно озабоченным видом.
На стрельбище Карпинович отличился: за упражне­ние в стрельбе из автомата по движущимся целям по­лучил оценку «отлично». Окружив новичка, отделение шумно поздравило его с успехом. Получить «пятерку» не так просто даже воину второго года службы. Тро- фимовцев, на минуту оторвавшись от своих сложных вычислительных операций, хлопнул дублера по плечу и удивленно протянул:



  • Смотри-ка! Ну и молодец!

Он тоже отстрелялся и получил «отлично», как и все воины отделения.
В ответ на поздравления новичок застеснялся, не­внятно пробормотал что-то и опять замолчал.

  • Ничего, освоится! — убежденно сказал Гриша- нов.
  • Конечно, конечно, — согласился Трофимов- цев. — Начало отличное...

Назад с полигона возвращались довольные. Новый товарищ едва поспевал, и Соколовский предложил ему помочь поднести автомат.

  • Не надо, я сам! — наотрез отказался Карпино­вич.
  • А может, он по системе йогов закаляется? — хо­хотнул сзади Бабенко.

Новичок закусил нижнюю губу и молча шагал, напрягая последние силы, чтобы не отстать от ко­лонны.
По собственному опыту зная, каких сил это стоит неподготовленному молодому солдату, Соколовский с любопытством посматривал на него. Но тот по-пре- жнему был замкнут и невозмутим.
Отличная оценка на стрельбище, шумные поздрав­ления не изменили его настроения. Словно не волно­вал его ни первый успех, который обычно подстегива­ет молодых, ни тревога людей за честь своего подраз­деления. Более того, в какую-то минуту Соколовскому даже показалось, что все их переживания и волнения кажутся ему мелкими, не стоящими внимания. Мысли его витали где-то далеко-далеко и были заняты чем-то более важным и серьезным.
Так показалось не только Соколовскому. После от­боя, уже засыпая, Бабенко произнес:



  • Ну и сокровище нам подсунули. Бирюк какой-то.

Справедливость такого определения полностью
подтвердилась дня через два. Была суббота, и сержант Гришанов громогласно объявил:

  • Товарищи военные! Завтра намечается культ­поход в кино. Командирское «добро» получено. За­пись желающих у меня.
  • Нашему доблестному отделению, неустанно пе­кущемуся о повышении культурного уровня личного состава, ура, товарищи! — торжественно-шутливо объявил Бабенко.

Все поддержали этот шутливый тон, еще немного поговорили на тему культпохода, а потом дружно ста­ли готовиться к предстоящему увольнению в город.
Увольнение! Праздник в суровой солдатской жиз­ни. Волнения, надежды, с ним связанные. Нет, этого не передашь словами! Для этого нужно быть художни­ком.
А внешне все выглядит примерно так: солдатская бытовая комната, пыхтение утюгов, клубами подыма­ющийся пар. И крепкие, мускулистые ребята, ловко орудующие иглами, подшивающие свежие подворот­нички. Здесь все по-солдатски — бесхитростно и просто. Кончился крем? Возьми мой. Нужен матери­ал на подворотничок? Бери, пожалуйста. Здесь все строится на крепком чувстве товарищества и взаимо­выручки.
Увлекшись хлопотами, как-то забыли про нового солдата. Первым спохватился Гришанов.



  • А где же новичок? Почему не готовится? Трофи- мовцев, ну-ка узнай, в чем дело?!

Через некоторое время Трофимовцев появился в дверях бытовой комнаты.

  • Он не пойдет в кино.

Вскоре выяснилось, что новичок не комсомолец.

  • Вот видите, — торжествовал Бабенко. — Его даже в комсомол не приняли. Кто такого индивидуа­листа Примет? » - Ребятам немного не понравился тон Бабенко, но что они могли противопоставить его словам? Ведь они в какой-то степени разделяли это мнение.

А потом Карпинович простудился, заболел воспа­лением легких и попал в госпиталь. Где-то через не­делю на его имя пришло письмо. Адрес был написан большими неровными буквами, неуверенной детской рукой.
Письма новичку приходили редко, не то что Бабен­ко, и по неписаным армейским законам их нужно было передать адресату сразу же, где бы он ни нахо­дился. Кто понесет письмо? Охотников не оказалось, у каждого вдруг нашлись неотложные дела.
Неизвестно, как бы развивались дальше события. Но предстояла срочная командировка. Письмо пору­чили передать Семену Бурскому.
В командировке пробыли около месяца. Вернув­шись в часть, увидели огромное объявление о том, что в среду, 10 февраля, состоится комсомольское собра­ние. Первый пункт повестки дня — прием Карпино- вича В. А. в члены ВЛКСМ.
Это был сюрприз. В тот же день Бабенко узнал еще одну потрясающую новость: наш новичок сдает день­ги на хранение старшине.



  • Я же говорил — Плюшкин, — авторитетно зая­вил Бабенко.

Конечно, это личное дело каждого — распоряжать­ся своими деньгами. Но чтобы копить, отказывая себе в малейшем удовольствии? Это было совершенно необъяснимо. И тогда отделение взорвало. Ну что же, решили батарейцы. Доживем до собрания. А уж на собрании они все выскажут, что думают о новичке.
Наступило 10 февраля. В ленинской комнате собра­лись комсомольцы. Все шло своим чередом. Комсорг зачитал заявление, рекомендации, спросил, есть ли у кого вопросы.

  • Есть, — ответил Бабенко. — Пусть биографию расскажет.

Карпинович поднялся и, смущаясь, начал говорить. Родился в Белоруссии. Пошел в школу, стал пионером. Окончил десятилетку, ГПТУ строителей, работал на стройке.



  • Расскажите о родителях, — попросил комсорг.
  • Они умерли, когда я ходил в пятый класс.

Стало тихо.

  • В детдоме воспитывались? — мягко спросил комсорг.
  • Сначала в детдоме, потом в школе-интернате...
  • Братья и сестры есть?
  • Есть. Брат и сестренка.
  • Сколько им лет?
  • Сестре семнадцать, брату двенадцать.

Все слушали, и им становилось стыдно за себя, а новичок рассказывал, как жили они без родителей, как чужие люди заменили им мать и отца и как при­шлось ему стать главой семьи.
Каждый реагировал по-своему. Трофимовцев, в ко­торый уже раз, произносил традиционное:
«Смотри ты?!» Лицо Гришанова пылало, как маков цвет. Еще бы, он, сержант, командир, не удосужился узнать подробности жизни своего подчиненного. Ба­бенко, прищурив левый глаз, с недоверием смотрел на дублера.



  • У меня еще вопрос, — сказал он. — Мы прини­маем в свою комсомольскую семью нового товарища и должны знать о нем все. Так вот, вопрос, вернее, два. Первый — почему вы не вступили в комсомол в школе? И второй — зачем копите деньги? Вы что, опасаетесь за свое будущее?

Карпинович побледнел и, минуту поколебавшись, глухо произнес:

  • В интернате в комсомол меня не приняли...

Бабенко прервал жестко:

  • Почему?
  • Решили, что рано. Понимаете, я был на подо­зрении у милиции.

Зал насторожился.

  • У меня почти не было друзей. Просто мне не­когда было с ними встречаться, и так хлопот полон рот. Познакомился с одним парнем, другом его счи­тал. А он... В общем, говорит, на, Валерка, мои джин­сы, носи на здоровье. А было мне шестнадцать лет, в первый раз собирался пойти с девушкой в кафе. На­дел джинсы, что друг подарил, иду — сердце поет. Только вышли из кафе —подходят двое: пройдемте, говорят, гражданин, с нами. Оказалось, джинсы-то краденые. Пока выясняли, разбирались — время шло. А меня накануне должны были в комсомол прини­мать. Разве тут до приема? Отложили...

Он перевел дыхание и густо покраснел:



  • А насчет денег, так это я на подарок сестре со­бираю. Она в этом году школу заканчивает. Видел в магазине бальное платье, очень красивое. Она о таком мечтает...

Отделение готово было от стыда провалиться сквозь землю. Так вот почему новичок держится особняком и не ищет друзей! Один раз обжегся и теперь сторонится новых знакомств. Научился рас­считывать только на себя. «А мы... шляпы. Какие мы все-таки шляпы!..» —¦ с горечью думал про себя Со­коловский.
В комсомол Карпиновича приняли единогласно.
После собрания подошли к нему всем отделением, поздравили.



  • Ты прости нас, Валерка! — виновато произнес Гришанов.

Карпинович смущенно заулыбался.
Долго говорили в тот вечер. Начистоту, по-мужски. И легли спать добрыми друзьями.
Бабенко в ту ночь никак не мог уснуть. Ворочал­ся на кровати, кашлял. О чем он думал? Может, пе­реживал за свой пошатнувшийся авторитет. Или о том, что жизнь намного сложнее, чем он представ­лял раньше. «Очень хорошо, что ты не спишь, — думал Соколовский, засыпая. — Значит, думаешь, тебе это полезно».

На другой день отделение тайком от Карпиновича обсудило одно очень важное мероприятие. В следую­щий выходной во время очередного увольнения в го­род зашли в центральный универмаг и попросили по­казать самое красивое платье для выпускного вечера. А потом пошли на почту и по дороге еще раз догово­рились наведаться в универмаг, только уже не в отдел женского платья, а туда, где продают одежду для под­ростков.
И еще одна новость — Бабенко вдруг притих. Не звучит больше его гитара, не слышно самоуверенного баритона. Шумный одессит как будто стушевался, стал незаметным и неразговорчивым. Его поведение изме­нилось столь разительно, что Карпинович однажды недоуменно спросил:



  • С чего бы это он?

Все промолчали. Каждый по-своему переживал урок, преподнесенный армейской жизнью.


В начало
Часть 6

ДВОЕ В НОЧИ
В тот день Шурику явно не везло. Притом с само­го утра. Отрабатывая во время утреннего тренажа один из простейших нормативов по защите от оружия мас­сового поражения, он не уложился в положенное вре­мя и поэтому стал объектом пристального внимания старшины батареи.

  • Да, рядовой Ефимчик, ваше отношение к хими­ческой защите меня просто поражает. Придется потре­нироваться. Да, да... Время найдем, не волнуйтесь, — голосом, не обещающим приятного, произнес он.

Шурик стоял по стойке «смирно» и молчал. Он знал, что оправдываться перед старшиной бесполезно. Старшина никогда не говорил прописных истин вро­де «тяжело в ученье — легко в бою». Тем не менее, своими ироническими замечаниями и репликами все­гда подводил именно к этому заключению. И, как всякий старшина, терпеть не мог пререканий. Поэто­му Шурик молчал, хотя по опыту других знал, что такое индивидуальные тренировки, проводимые стар­шиной. Самых невообразимых увальней превращал он в блестящих рекордсменов.
«Обещание» старшины подействовало на Шурика. Он стал грустным и задумчивым. Но этим не закон­чились его злоключения. Правду говорят, что беда одна не ходит, она и другую за собой водит. Расстро­ившись в предчувствии обещанных тренировок, он не услышал команды дежурного выходить строиться на завтрак, замешкался с котелком и выбежал из казар­мы уже тогда, когда батарея в полном составе стояла во дворе, а старшина поджидал опоздавшего, много­значительно посматривая на часы. У Шурика упало сердце. Поймав взгляд старшины, он понял, что на этот раз без взыскания не обойдется.
Дурное предчувствие угнетало его весь день. Он знал, как все это будет. Перед отбоем, во время по­строения на вечернюю поверку, старшина скоманду­ет: «Равняйсь! Смирно! Рядовой Ефимчик, выйти из строя!» Потом объявит взыскание. Это уж точно. Потому что редкий день проходил у Шурика безоб­лачно.
Нет, рядовой Ефимчик не был сознательным нару­шителем воинской дисциплины, трудновоспитуемым солдатом. Этот мягкий юноша, с застенчивой улыб­кой, робкий и стеснительный, никогда не повышал голоса, никто не видел, чтобы Шурик за свои полгода службы когда-нибудь вышел из себя, рассердился, вспылил. Молчаливый и мечтательный, он никогда не рассказывал о своей жизни до службы в армии. В ар­мейских условиях успех имеют люди другого склада — веселые, шумные, острословы. Они всегда становятся душой коллектива. А Шурик был тихим и скромным, всегда беспрекословно выполнял поручения не толь­ко командиров, но зачастую делал ту или иную рабо­ту за своих товарищей — не хватало решительности отказаться.
Шурика пробовали обучить всем премудростям солдатской науки опытные воины, много повидавшие на своем веку, но, к удивлению всех, он оказался со- трудно: еще недавно он был абсолютным чемпионом в батарее. А в последнее время подзапустил малость, понадеялся на себя, не рассчитал сил, перестал регу­лярно тренироваться. Выходит, переоценил свои спо­собности. Вот только насчет опоздания в строй он явно дал маху. Тут без взыскания не обойтись. «А, бы­ла не была! — махнул он рукой. — Пусть будет взыс­кание. В конце концов, что это за солдат, не получив­ший ни одного наряда вне очереди?»
Понемногу плохое настроение прошло, и Шурик стал обыкновенным Шуриком: улыбчивым и доб­рым — таким, каким обычно привыкли видеть его все.
Оставшиеся полдня прошли без особых приключе­ний. Все ждали кинофильм, говорили только о нем, передавали друг другу всевозможные подробности: что привезли его на вертолете вместе с очередной почтой, что теперь всегда будет гак, отныне одну и ту же ленту по несколько раз крутить не будут, потому что с это­го дня устанавливается регулярная доставка кинолент, несмотря на непогоду. Все радовались, как дети, хло­пали друг друга меховыми рукавицами по белым от инея курткам.
Фильм начинался сразу после ужина, и Шурик, шагая в строю в столовую, понял, что писем сегодня он уже не напишет — времени будет в обрез, ведь фильм двухсерийный. Но он нисколько не огорчился: ничего, напишет в другой раз. Зато посмотрит «Спар­така».
Над столом поднимались клубы пара. Чай пили, торопясь неизвестно почему: то ли исходя из есте­ственного желания согреться (за окном минус 40 по Цельсию), то ли стремились быстрее попасть в полу­темное помещение, завешенное солдатскими одеяла­ми, где вот-вот должен вспыхнуть луч волшебного фонаря.
Но тут произошло такое, чего никто не ожидал. К столу подошел старшина и, окинув проницательным взглядом солдат, сидевших на деревянных скамьях, сказал:



  • Сразу же после ужина двое отнесут свои котел­ки в казарму и снова прибудут сюда. Нужно отнести пищу в караул. Машина сломалась...

Стол насторожился. Каждый знал, о каком карау­ле идет речь, и втайне надеялся, что выбор падет не на него — такова человеческая натура. Уж очень хо­телось попасть в кино, о котором мечтали весь день. Пост же был отдаленный, и тот, кто понесет ужин, вернется назад только к вечерней поверке. Прежде туда пищу возили на машине, обслуживающей столо­вую, но сегодня, как на грех, машина вышла из строя. А на отдаленном посту, на семи ветрах, выполняют боевую задачу товарищи... Значит, кто-то должен по­жертвовать личным временем и расстаться с мечтой о «Спартаке».
Старшина стоял у стола и ждал добровольцев. Все молчали. Первым неловкое молчание нарушил Слеп­цов, солдат с тонкими чертами лица.



  • Если бы не кино, я бы с удовольствием... — Его дружно поддержали остальные:
  • О чем речь? Свои же товарищи... Стоят на по­сту, в такой холод... Но — кино, сами понимаете...

Старшина отлично знал каждого сидевшего за сто­лом и понимал их. Но тем не менее двое должны пойти...
Бочкин, который сидел рядом с Шуриком, незамет­но толкнул его под бок. Ефимчик понял: если он, Шурик, сейчас вот, сию минуту, скажет, что согласен нести ужин, вряд ли решится старшина дать взыска­ние за утренние происшествия. Сомнений нет, он бу­дет прощен. Но — «Спартак», «Спартак»!



  • Соглашайся, пока не поздно, — шепнул Бочкин.
  • Придется, — кивнул Шурик.

Подняться и сказать, что он готов идти, Шурик не успел. Старшина круто повернулся в их сторону:

  • Вы, что ли, хотите идти? Ну что же, давайте. Ефимчик и Бочкин! Значит, вы понесете ужин. Мо­жете не идти в казарму — котелки отдайте товарищам, они отнесут. Старшим будет Бочкин. Все. Батарея, выходи строиться!

Через минуту со двора донеслись звуки бодрой сол­датской песни — батарея строем уходила в казарму. В столовой остались двое — Бочкин и Ефимчик. Боч- кин молчал, но по тому, как он сердито сопел, как со злостью запихивал кулек с сахаром в карман теплой меховой куртки, Шурик понял, что он не в духе.
И в самом деле, Бочкин злился на старшину, на Шурика, на себя, на весь мир одновременно. Дерну­ла же его нелегкая давать советы Шурику. Сидел бы себе спокойненько, молчал — и смотрел бы сейчас фильм. Другой бы пошел — помоложе.
Проклиная всех и все, он помог Ефимчику вски­нуть за спину термос с чаем, себе взял более легкий — с кашей. Шурик не протестовал, хотя Семен был бо­лее сильным физически: чувствовал себя немного ви­новатым перед товарищем. Ведь это из-за него Боч- кину пришлось идти в такую даль.
Шурик вдруг спохватился:



  • Слушай, Сема, пока я получу хлеб, может, ты сходишь в казарму и прихватишь письма для карауль­ных?

Бочкин промолчал, сердито пристегивая ремни тер­моса.

  • Хорошо, тогда я сбегаю. Подожди меня здесь, — сказал Ефимчик и исчез за дверью.

Вскоре он вернулся, и они вышли из столовой. Вокруг было темно — хоть глаз выколи. Сумерки здесь наступали быстро, и непроглядная темень сразу погло­щала все окружающие предметы, растворяла их в себе.
Бочкин шел впереди, Шурик — за ним, стараясь идти по его следам. Дороги почти не видно. Автомо­бильная колея занесена вчерашним снегопадом.
Идти нужно было километров шесть. Километра через два Бочкин, шедший впереди, остановился.



  • Что, устал? — повернул он к Шурику красное обветренное лицо.
  • Немножко, — смущенно признался Шурик.
  • Я так и понял. Ясное дело — молодой! — с чувством собственного превосходства произнес Боч­кин.

Он закурил, ловко уклонившись от порыва ветра. Злость Бочкина понемногу проходила, но по инерции он продолжал еще ворчать про себя. Шурик помалки­вал, по-прежнему чувствуя себя виноватым перед Боч- киным. Ко всему прочему, он был еще и довольно щепетильным парнем.

  • Ну ладно, потопали, — сказал Бочкин, и они снова двинулись в путь.

И Бочкин, и Шурик понемногу успокаивались. Пе­реживай не переживай, ворчи не ворчи — все равно ничего не изменишь. В конце концов, они не у тещи на блинах, а в армии. Приказ есть приказ, его надо выполнять.
Они шли по снежной равнине, местами провали­вались по колено в снег и говорили о солдатском жи­тье-бытье, о погоде и о разных других вещах. Говорил больше Бочкин о жизни до армии, о далеком кавказ­ском городе, в котором он родился и окончил деся­тилетку, о гигантских нефтяных вышках и о ласковом теплом море.
Потом их разговор перекинулся на армейскую жизнь. Бочкин рассказывал всевозможные случаи, да­вал характеристики друзьям и знакомым, вспоминал истории, происходившие с ним раньше, о которых Шурик ничего не знал.
Увлекшись разговором, они не заметили, как про­шли почти две трети пути. Неожиданно засветились во мраке огни прожекторов на ограждении охраняе­мых объектов. В их лучах отчетливо высветилась не­уклюжая фигура часового в тулупе, находящегося на
вышке.



  • Ну вот и пришли, — облегченно вздохнул Боч­кин.

В караульном помещении их уже давно ждали. На­чальник караула сержант Смолин, увидев термосы с пищей, шутливо подал команду:

  • Караул, смирно!
  • Вольно, вольно, — небрежно, начальственным жестом приложил руку к капюшону Бочкин. — Заж­дались, небось?
  • Еще бы! — Смолин кивнул на часы. — Уж не знали, что и подумать...
  • Машина сломалась, — охотно объяснил Бочкин.
  • Так вы своим ходом? — спросил Смолин.- - j
  • Спрашиваешь!

Сержант Смолин был командиром отделения, в ко­тором служили они оба, — Бочкин и Ефимчик. Смо­лин был человеком независимым, с его мнением счи­тался не только начальник боевого расчета, но и ко­мандир батареи. Человек он незаурядный, с какой-то таинственной внутренней силой, покоряющей всех. Шурик видел, что все относятся к Смолину с боль­шим уважением, и каждый стремится завоевать распо­ложение этого рослого сержанта с крупным волевым лицом. Сержант был разборчив в людях, и не каждый мог похвастаться, что он на дружеской ноге со Смо­линым.
Бочкин всячески стремился сблизиться с сержан­том, но Смолин явно не шел на эту дружбу. Было, видимо, что-то такое, что удерживало его от этого шага. Впрочем, это не мешало Бочкину называть сер­жанта другом и при каждом удобном случае подчер­кивать их якобы дружеские отношения. Смолин обыч­но молчал, едва заметно улыбался, но Бочкин упорно не хотел понимать значения этой улыбки.
Вот и сейчас Смолин едва заметно улыбнулся. Будь Бочкин более наблюдательным, он, несомненно, заме­тил бы улыбку человека, знающего цену настоящей дружбе. Но он, окруженный караульными, чувствовал себя героем дня:



  • Налетайте, ребята, разбирайте по котелкам! Не торопитесь — время есть. Все равно в кино не попа­ду — опоздал. А какой фильм, если бы вы только знали!

Он выждал мгновение и объявил:

  • «Спартак»! В двух сериях!

Караульные черпали гречневую кашу с мясом, и чувство глубокой благодарности переполняло их сер­дца. А Бочкин, лежа на топчане возле горячо натоп­ленной печурки, рассказывал:
В самом деле, ориентироваться стало невозможно. Все исчезло в мутной коловерти. Следы валенок сра­зу же засыпало снегом.

  • Ладно, пойдем вперед! — решил Бочкин.

Буран между тем усиливался. Еще несколько минут,
и все смешалось в мутно-серую пелену: и ставшее вдруг незадолго до этого низким и хмурым небо, и се­рая земля, и тучи снега, которые сыпались с неба и одновременно поднимались с земли, летя с невероят­ной скоростью неизвестно куда.
Они шли долго, очень долго, примерно около часа. Буран не утихал. Наоборот, становился все злее. Шу­рик много слышал о здешних буранах, продолжавших­ся неделю, а то и больше. Сколько драм, разыграв­шихся здесь, помнит эта безмолвная, бескрайняя степь. Особенно страшны предвесенние бураны. Сей­час был как раз конец февраля.
Шурику стало не то чтобы страшно, а так, немно­го не по себе. Но он быстро справился с минутным замешательством. В конце концов, он солдат, к тому же не один. Двое — это уже коллектив.
Они шли и шли — до тех пор, пока не выбились из сил. Оба ничего не понимали: по их расчетам, го­родок уже давно должен быть. И тогда поняли — сби­лись с дороги.



  • Конечно же, заблудились! — крикнул Бочкин. — Ведь сначала ветер дул в лицо, а теперь — справа. Надо идти лицом к ветру, понял?!

Шурик устало кивнул головой.
Они повернулись лицом к ветру и снова пошли вперед. Шли долго, напрягая последние силы, но го­родка по-прежнему не было видно. Бочкин в отчая­нии остановился:

  • Черт бы побрал эту погоду! Давай отдохнем не­много.

Слева от них возвышался небольшой сугроб. Боч­кин подошел к нему и устало опустился на гребень. Шурик испуганно закричал:

  • Что ты делаешь? Подъем! Слышишь?

Бочкин по тону понял Шурика, вскочил в трезоге, оглянулся:
— Что такое?
— Нельзя садиться! Слышишь? Даже если не мо­жешь идти, ползи, кричи, плачь, но только не са­дись!
Он схватил Бочкина за руку и потащил за собой.
К двум часам ночи оба обессилели окончательно. Ноги стали словно чужие, едва ступали. К трем часам уже ничего не хотелось: ни лагеря, ни друзей, ни теп­ла, ни уюта. Тупое равнодушие охватило их. Хотелось только одного: сесть. Где угодно, хоть на минутку. По­тому что не было больше сил идти, противиться вет­ру, проваливаться и снова вытаскивать ноги из снега. Только бы отдохнуть, только присесть бы на одно ма­ленькое, самое маленькое мгновение.
Бочкин сел прямо на снег и сказал, что никуда больше не пойдет, потому что идти бесполезно: они заблудились, и лучше переждать буран здесь. Напрас­но Шурик тряс его за плечи, напрасно тормошил. Этот красивый рослый гигант был безучастен ко все­му. Он повернулся спиной к ветру и застыл в этом по­ложении, свесив голову на грудь. Шурик в отчаянии смотрел на него и не знал, что предпринять. Бочкин сидел в полузабытьи, сон все более властно овладевал им. Шурик с ужасающей отчетливостью вдруг понял, что вот на его глазах гибнет человек, у которого еще есть сила физическая, но нет другой — духовной, что заставила бы его подняться и идти, а он, Шурик, всю жизнь мечтавший о подвиге, об исключительных об­стоятельствах, стоит перед ним в нерешительности. Бочкин ведь может еше идти, может! Он просто рас­кис, разуверился в том, что они выйдут сами, и решил ждать помощи. Он так и сказал: «На вечерней повер­ке не будем — никто без нас спать не ляжет. Станут искать. Лучше сидеть и ждать — этим мы облегчим поиск...»
Сидеть и ждать... Нет, нет и нет! Да, товарищи бу­дут искать их, и никто не ляжет спать, но если они будут сидеть и ждать, то, скорее всего, друзья най­дут их закоченевшие тела, и то вряд ли — заметет снег.
Как, ну как заставить Бочкина подняться и идти?
Он подошел к засыпающему товарищу и, размах­нувшись, залепил ему звонкую пощечину, другую, третью. Боль вывела из забытья Бочкина, разъярен­ный (ведь его никто никогда не бил — попробуй тронь такого), он открыл глаза и тотчас вскочил на ноги:



  • Кто ударил? Ты?!

Шурик, сгибаясь под порывами ветра, смело при­близился к нему:

  • Я! Давай быстрее руку, пойдем! Мы выйдем к лагерю!

Бочкин недоверчиво махнул рукой, что означало — куда, мол, тебе!
И тут Шурик вспыхнул:

  • Да ты знаешь, кем я был до армии? Проводни­ком экспедиций, вот! Понял?

Бочкин неуверенно смотрел на Шурика. Черт его знает, может, и правду говорит этот Ефимчик? Похо­же, что правду. Внешность? Так она иногда обманчи­ва. А вот то, что он не сделал ни одной попытки сесть, отдохнуть, — это факт. Значит, бывал в подоб­ных переделках.
Буран бушевал по-прежнему. Ураганный ветер, словно злой волшебник, вырвавшийся на волю и под­чинивший своей власти все эти бескрайние просторы, яростно налетал на две крошечные фигурки, затеряв­шиеся в степи, все еще сопротивлявшиеся разбуше­вавшейся стихии. Но фигурки не уступали, они упор­но двигались вперед. Первая фигурка шла немного впереди, ведя другую по каким-то только ей извест­ным ориентирам...
Обессиленных и изможденных, их подобрала одна из поисковых групп. Отогревшись и выспавшись, Боч­кин вспомнил все подробности минувшей ночи и ужаснулся, поняв, какой опасности подвергался. Но очень быстро успокоился — в конце концов все обо­шлось хорошо.
Уже на другой день, рассказывая командиру о при­ключениях памятной ночи, он был прежним Бочки- ным — спокойным, уверенным в себе.



  • Видите ли, Ефимчик подвел. Растерялся понача­лу. А ведь он до армии проводником экспедиций был. А я что? Если бы Ефимчик не растерялся...
  • Ефимчик? Проводником экспедиций? — коман­дир покачал головой. — Нет, товарищ Бочкин, вы ошибаетесь. Рядовой Ефимчик никогда в этой долж­ности не работал. До армии он окончил среднюю школу и училище строителей. И родился в белорус­ской деревне. Можете не проверять — уж своих лю­дей я хорошо знаю...

Бочкин, разинув рот от изумления, смотрел на Шу­рика. Шурик, сидя на табурете возле кровати, невоз­мутимо орудовал иглой — подшивал чистый подворот­ничок.
Это была его слабость — очень уж любил Шурик все чистое.

В начало
Часть 7

БЛОКНОТ II
Пунктирная линия. ПОВЕСТЬ ИЗ НАГРУДНОГО КАРМАНА
18 февраля. Вета
И колеса стучат, и песни звучат. Как в сотнях рас­сказов и повестей о жизни на колесах. И поезд мчит в неведомую даль, и в окнах мелькают деревни, леса, железнодорожные шлагбаумы на переездах.
На колесах мы живем уже двое суток. Сколько еще продлится наша езда — неизвестно. Может, неделю, может, две, а может, завтра сойдем на каком-нибудь глухом полустанке, и — здравствуйте, будни армейс­кие!
Только написал этот абзац, как вошел старший по вагону лейтенант Саша Любич, обритый наголо, слов­но Фантомас, и объявил:
— Заправить койки и приготовиться к политзаня­тиям. Проводит майор Шишкан.
Два часа мы узнавали, что такое дружба и войско­вое товарищество и как ими надо дорожить.
И опять за окном лес, снег да белые мохнатые елки.
А потом был обед, и следующие строки пишу уже после этого немаловажного в солдатской жизни со­бытия. Во время движения поезда делать записи не­возможно, сильно качает, да и бумагу надо эконо­мить.
Итак, уже начал второй блокнот, армейской жизни посвященный, как озаглавил бы мой родной «Юный романтик». Целый блокнот заполнен записями. Ста­рался заносить свои впечатления и наблюдения регу- поздоровался. Долго молчали. Решил быть твердым и сильным:



  • Кажется, все... у нас с тобой...

Молчание.
Потом пришли Елкин с Валей. Я вызвал по теле­фону такси: до отъезда оставалось около часа. Нача­ли прощаться. Елкин пожелал успехов в боевой и по­литической подготовке, а Валя, милая Валя, осталась верной себе: звонко поцеловала прямо в щеку. Валя всегда мне нравилась — очень чуткая и отзывчивая де­вушка. Каким-то шестым чувством она поняла, что мы поссорились:

  • Теперь очередь Веты.

Я повернулся к ней, она засмущалась, хотела по­целовать меня в губы, но растерялась, скользнула по щеке губами и ткнулась куда-то в подбородок.



  • Проводи его, Вета, — сказала Валя.

Мы вышли из огромного многоэтажного дома. Так­си еще не было. Мы стояли и молчали. Наконец подкатила «Волга» с белыми шашечками по бокам.

  • Ну что? Уходили комсомольцы на гражданскую войну? — повернулся я к ней.

Хотел попрощаться сухо, официально, даже руку протянул, но не выдержал, притянул к себе, обнял, поцеловал. Подбежал к такси, резко повернул ручку на себя и плюхнулся на сиденье. Пока шофер разво­рачивал машину, Вета стояла возле крыльца. Я при­открыл дверцу, помахал рукой, а потом сделал знак: в смысле — пиши! Она кивнула головой — поняла, мол.
А потом я уехал.
Сейчас пришел замполит, принес газету, кажется, «Известия». Пробегу страницы, а потом еще склонюсь над блокнотом. А может, подождать, пока поезд ста­нет? Уж очень неудобно водить ручкой по листкам во время движения.
Приехал в часть вовремя. Попал как раз на трево­гу. Тревога была учебная, вышла за шоссе, в район со­средоточения, а затем был отбой.
А на другой день и газете «На боевом посту» вы­шел очерк о Мелихове под заголовком «Лейтенант». А в воскресенье, накануне нашего отъезда, — еще одна статья. Аксенову понравились оба материала. Относи­тельно второго даже позвонил в десять часов вечера по телефону из дома в казарму.
Рука устала на весу писать. Об остальном — позже.
22 февраля. Сержант Петков
Бескрайние степи. Сотни километров снежной рав­нины и ветер — резкий, пронизывающий. Редкие по­лустанки и разъезды. Снега мало, отдельные холмики подтаяли, солнце высоко, но холод страшный.
В этом климатическом поясе мне прежде никогда не приходилось бывать, и заметное расхождение во времени ощущаю впервые.
Завтра будет неделя, как мы живем на колесах. Живем — именно так.
Позавчера я дневалил. В четыре утра меня растол­кал рядовой Кулак, крепко сбитый парень, в ладно пригнанной форме, и я занял его место у тумбочки. Подошел Петков:
— Не спится что-то...
Глубокая ночь, вагон спит, а тут человек не нахо­дит себе места, мается, сна — ни в одном глазу. По­степенно узнаю, что его разжаловали из сержантов в рядовые, и он сильно переживает. Ведь ему осталось служить каких-то четыре месяца. После увольнения в запас он мечтает стать педагогом, а тут, пожалуйста, разжалование.
Он ударил одного солдата — Черного. Я его тоже ударил бы. Знаю, что это не метод убеждения, и все равно не сдержался бы.
Анатолий Корнейчик, скромный, тихий солдат, по­казывал как-то фотографии своих друзей и подруг. Черный сказал что-то оскорбительное в адрес белоку­рой девушки с высокой модной прической. Портрет этой девушки Толя хранил отдельно, в военном биле­те. Она была невестой Корнейчика, и все это знали. Толик побагровел, потом побледнел, крепко сжал ку­лаки, приподнялся было со своего места, но вовремя спохватился и сел, посмотрев на наглую физиономию таким взглядом, что улыбка у того намертво застыла на толстых отвисших губах.



  • Товарищ солдат, — обратился к Черному сержант Петков. — Прекратите говорить так о девушке, кото­рой вы не знаете...

Петков говорил официально, на «вы», но Черный не понял всей серьезности положения и нагло ото­звался в его адрес:

  • Тоже вздыхатель нашелся. Видели, ребята, а? Твоя Машка тоже небось...

И Черный цинично, грязно выругался.
Глаза у Петкова потемнели. Он не сдержался и влепил наглецу звонкую пощечину. Каждый из нас поступил бы именно так, но Петков был не просто честным парнем, умеющим постоять за честь незна­комой девушки, а и сержантом, командиром. Не сдержался...
А теперь вот мучается. Просто места не находит. То выйдет в тамбур, откроет дверь и громко поет, во весь голос, бросая слова песни на ветер, свистящий в поле, то забьется в самое последнее купе и сидит молча один, ни с кем не разговаривая, то подходит к майо­ру Шишкану и просит перевести что-то с русского на немецкий.
В ту ночь он много со мной говорил, рассказы­вал о себе. Молдаванин, жил под Кишиневом. Шо­фер. Приглашал к себе в гости. Все спрашивал, смо­жет ли после этого случая быть педагогом. Я искрен­не сочувствовал ему: человек впервые усомнился в том, чем жил и грезил все это время. Хороший он парень, этот Петков. И командир, понижая его в зва­нии, отметил это, обнадежив, что если он вернет ут­раченное доверие, то взыскание будет снято. Но не из-за сорванных лычек переживает Петков. Его бес­покоит другое: получится ли из него настоящий пе­дагог?
По-моему, получится. То же самое думает и коман­дир. Просто Петков погорячился, забыв, что коман­дир — тоже педагог. Это ему наука.
Я уж как-то привык к походной жизни. У нас своя кухня на платформе, во время остановок бежим за бачками, потом в вагоне делим по котелкам еду. Впер­вые попробовал пищу из солдатского котелка. В пути все, как в части: караул, дневальные, разводы, даже занятия: политика, защита от оружия массового пора­жения, боевая работа.
Завтра двадцать третье февраля, День Советской Армии. Видно, встретим в пути. Следующий празд­ник — Восьмое марта.
Сейчас остановка на безымянном полустанке. Мы стоим, пропускаем встречные поезда. Прилипли носа­ми к окнам, рассматриваем скуластые лица мальчишек на станции. Один до того осмелел, что подошел к эшелону вплотную. Тимка...
Вчера Токарев популярно объяснял Мозолю, поче­му здесь расхождение с московским временем. Мо­золь, с толстой жирной шеей, не прочитавший ни одной книжки за всю свою жизнь. Он так ничего и не понял, несмотря на все старания Токарева. Слишком для него все сложно и непонятно.
Все, что было у меня, чем снабдила Лола и что взял в вагоне у ребят, прочитано. Сейчас только и делаю, что смотрю в окно. Часами, сутками, ч Снова тронулись. Писать буду позже, во время сле­дующей остановки поезда.
Остановка. Один домишко, один сарай — это стан­ция. Названия не знаю.
Как только приедем на место, напишу всем. Надо будет всерьез взяться за книгу. А то уж прошло четы­ре месяца, а у меня не более тридцати страниц.
О книге. Две главы написаны и даже опубликова­ны. Третья должна выйти сегодня в «Юном романти­ке». Надо приниматься за четвертую — «Колоколь­чик». Непременно.
Подумываю о том, чтобы после демобилизации по­ехать в сельский райком комсомола на годик-другой...
Полезно. Нужно. Можно будет сделать еще одну кни­гу. Но сейчас главное для меня — писать о ракетчи­ках. Как только приеду на место, возьмусь за четвер­тую главу. Обязательно напишу ее в марте.
25—27 февраля.
«Третьим пригласили истопника...»
Станция называется по имени речушки. Сюда мы приехали вчера ночью. Разгрузились. Высоко в небе светила луна. Огромная, бескрайняя степь блестела, как белоснежный потолок. Было торжественно и тихо. Даже ветер утих.
Вышли из вагона, а вокруг ни кустика, ни дерев­ца, только справа, на горке, виднелись три домика. Это полигон.
Но нас повели не к этим красивым, с иголочки, домикам, а немного левее, к мрачноватым, приземи­стым и продолговатым зданиям. Одно из них и есть наша казарма, наш новый дом.
Первое, что услышал на новом месте:
— Книги какие-нибудь есть?
Здесь большой голод на чтиво. Библиотеки нет, га­зеты не приходят, радио и телевизора нет. Только кино каждый день.
То, что нас здесь ожидает, окутано глубокой тай­ной. Сколько пробудем в Пустынном Месте, неизве­стно. Случайно узнал, что взяли с собой пилотки. Значит, захватим и кусочек лета.
Ветры и холода здесь страшные. Масса бытовых неурядиц: в спальном помещении зуб на зуб не попа­дает, в столовой не снимаем меховых курток и шапок- ушанок, едим из котелков, моем их в холодной воде — горячая отсутствует.
Весь вчерашний день прошел в хлопотах по устрой­ству. Сегодня пишу эти строки в ожидании развода.
Перевели часы на местное время.
В эшелоне встречали День Советской Армии. Было



Сегодня наши сдают зачет на получение техники, а я дублер и заступаю снова в наряд. И опять на кух­ню. Это мой родной старшина Ченцов постарался.
Легок он на помине — командует построение. День только начинается.
А вот и продолжение. Сижу сейчас в офицерском корпусе и смотрю на лист фанеры, из которого мне нужно сделать щит для боевых листков. Кисточки нет, красок тоже, линейки тоже нет — что хочешь, то и делай.
Очень болит голова. Здесь, в Пустынном Месте, у меня сильные головные боли. Особенно по утрам. И еще — беспрерывно хочется есть. Питание отврати­тельное. В буфет сходить, что ли?
О письмах. Написал маме, родственникам и длинню­щее — Вете. Почту нам доставляют на вертолетах, аэро­санях, так что ответа придется ждать довольно долго.
Ехал сюда, думал написать четвертую главу. Ниче­го не получается, не только нет времени, но и усло­вий. Там, в Боровске, хоть место можно было найти, а здесь его не сыщешь. Даже обдумать некогда, сплошные наряды. До того устаешь, что просто ужас. Неустроенность. А еще о «Факеле», молодежном жур­нале, думал. Может, в воскресенье можно будет?
И вообще думать нужно только о книге. Искать сюжеты, ходы. Обязательно.
Итак, четвертая глава. О моральном перевооруже­нии армии, о человеке, которого она закалила.
28 февраля — 6 марта. Офицерский денщик
Завтра первое марта, первый день весны. Наконец-то!
Я в офицерском корпусе. Дневалю. Есть свои пре­имущества: больше времени и можно кое-что написать для себя.
Но в первый день не повезло. Пришел командир соединения и приказал навести порядок в корпусе. Наводили. До обеда. Наведение заключалось в основ­ном в мытье полов.
Ночь спал плохо. Полночи провел не раздеваясь в кровати, а с трех сидя. Ужасно болит голова.
Вчера сдавали зачет на допуск к технике. Мы, дуб­леры, завалили все, за исключением Похольчика. И то он скрыл, что майского призыва, и получил троечку за рабоче-крестьянское происхождение.
А граф Потоцкий утаил, что окончил физмат пе­динститута. Сказал — десять классов. Но и это не по­могло — двойка!
Какое очковтирательство! Комбат вспылил, когда узнал, что я сказал правду о своем образовании. Ка­питан, принимавший зачет, все удивлялся: как это меня, не знавшего физику, приняли в университет? Как ни втолковывал, что я окончил гуманитарный факультет, так до него и не дошло.
— Ну хорошо, но ведь математику-то вы изуча­ли? — в конце спросил он.
Мое представление о способностях среднего офи­цера сильно пошатнулось.
Расстроился, что не сдал зачет, но потом, узнав, что некоторые офицеры-кадровики сдали на двойки, успокоился. Ведь я изучаю боевую технику, по сути, всего полтора месяца. И та система преподавания, которой придерживается начальник станции Лискин, или Лисичкин, как окрестили его солдаты, несколь­ко спорна. Так что расстраиваться нечего. Тем более что только один человек из дивизиона сдал на отлич­но — ефрейтор Имамов. Но он окончил учебку, был на переучивании, считай, изучал все это почти девять месяцев. А я?
Кажется, окончательно вырисовывается сюжет чет­вертой главы книги. Вчера даже написал заголовок. Буду писать о Карпиновиче. Нелегка судьба этого пар­нишки. Он сирота, а у него еще брат и сестра, кото­рых он содержит. Солдаты посмеиваются: кому это он деньги переводит?.. А когда узнали, подарки начали посылать, поддерживать сестренку и братишку солдата. Это рассказ о горячности, категоричности сужде­ний, свойственных юности, об умении глубоко вни­кать во внутренний мир человека, об индивидуально-

С политотделом ничего не получилось. Видно, я не подошел. Берут какого-то охламона из шестого взвода.

В начало
Яндекс.Метрика