Неизвестная блокада

23.05.2012

Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7
Часть 8
Часть 9


В книге «Неизвсстная блокада» на основе документов партийных органов, спецсообщсний У11КВД, многочисленных дневников, писем и воспоминаний изложены малоизвестные вопросы блокады Ленинграда. Все ли возможное делали Сталин и его ближайшее окружение для помощи Ленинграду? Публикуемые документы проливают свет на деятельность Смольного в критические для города месяцы и по-новому освешают развитие ситуации в конце августа- начале сентября 1941 г.
Ранее недоступные уникальные материалы архива УФСБ являются незаменимыми для оценки деятельности репрессивного аппарата и масштаба протеста населения против режима, допустившего блокаду огромного города и гибель сотен тысяч людей.


Введение


Проблематика изучения ленинградской эпопеи чрезвычайно разнооб­разна и многопланова. История битвы за Ленинград является поистине неисчерпаемой темой для историков, политологов, социологов, психо­логов, криминологов, медиков, демографов и специалистов в области международного права. Несмотря на то, что учеными уже проделана титаническая работа по изучению блокады1, а также наличие специаль­ных историографических трудов2, перед исследователями стоит задача ответить на ряд важных вопросов, касающихся политической и социаль­ной истории битвы за Ленинград, отношений центрального и местного руководства в годы войны, политического контроля, настроений населе­ния в разные периоды ленинградской эпопеи и ряд других вопросов.
По-прежнему справедливым представляется мнение руководителей одного из фундаментальных проектов по изданию документов по новей­шей истории России, осуществляемого ГАРФ и Центром по изучению России и Советского Союза (США), В.А. Козлова и С.М. Мироненко, которые отметили, что «нет сегодня никого, кто мог бы считать себя квалифицированным экспертом по целому ряду совершенно новых исторических проблем, особенно связанных с работой высших эшелонов власти, механизмами принятия политических решений, взаимоотноше­ниями власти и народа, исторической психологии и социальной истории России. Специалисты старой школы, в массе своей, плохо ориентируют­ся в новых темах и проблемах и практически не знакомы с новыми источниками. Зарубежные исследователи располагают большим опытом работы с подобными темами, но, также как и отечественные историки, не имеют, или почти не имеют, представления об огромном массиве вновь открываемых документов»3.
Плодотворная работа большой группы российских историков, подго­товивших четырехтомный труд «Великая Отечественная война.1941- 1945: Военно-исторические очерки»4, а также ряда исследователей и, прежде всего, Е.С. Синявской, работающих в новой для отечественной историографии проблемной сфере - военно-исторической антрополо­гии5 - при всех очевидных достижениях не снимает необходимости глубокого изучения настроений как в целом в годы Великой Отечествен­ной войны, так и в ходе ее важнейших битв. Выход ряда книг в серии «Социальная история XX века» отражает исключительно важную тен­денцию расширения документальной базы для изучения повседневности и массового сознания в СССР6.
Почему же в отличие от многих других периодов советской истории история Великой Отечественной войны в целом и ленинградской блока­ды, в частности, в наименьшей степени претерпели изменения в после­днее десятилетие? Вероятно, дело в том, что социальная память (пусть даже существенно искаженная) по-прежнему остается важнейшим инст­рументом поддержания политически активной идентичности и весьма эффективно решает проблему сплочения нынешнего российского обще­ства. Объединяющая память о великой победе над нацизмом, обеспечив­шая к тому же возвращение России в разряд великих держав, важна как для элиты, так и для народа, уставшего от социально-политических потрясений периода реформ. Не случайно, что историки по-прежнему избегают сложных тем, относящихся к Великой Отечественной войне, справедливо опасаясь попасть под огонь подчас политически обуслов­ленной критики.
Однако фундаментальной предпосылкой историзма является уваже­ние к независимости прошлого. Противостояние социально мотивиро­ванным ложным истолкованиям прошлого является одной из основных задач историка. «Историк не страж вечных ценностей; он должен стре­миться понять каждую эпоху в ее собственных категориях»7. При этом важнейшей задачей является реконструкция атмосферы и менталитета прошлого, поиски ответа на вопрос о мотивах поведения людей в усло­виях существования альтернатив.
Таким образом, актуальность исторического исследования и, следо­вательно, его практическое значение, связаны не с обслуживанием ка- кой-либо идеологии, а с необходимостью обеспечить историческую пер­спективу для придания подлинной научности современным дискуссиям о сталинизме и советском обществе в целом. «Наши современные при­оритеты должны определять, какие вопросы мы задаем прошлому, но отнюдь не ответы на них»8.
Настоящее исследование продолжает работу, начатую нами в середи­не 1980-х гг. по изучению различных аспектов психологической войны в период битвы за Ленинград, воздействию разнообразных факторов на настроения защитников и населения города. В частности, наш анализ воздействия немецкой пропаганды на население и защитников Ленинг­рада, а также жителей Ленинградской области, нашедший свое отраже­ние в кандидатской диссертации, показал, что она была достаточно эффективной в 1941-1942 гг.
Однако детальное описание развития настроений, включая всю их палитру, было в конце 1980-х гг. делом практически невозможным. Мы тогда констатировали, что изучение настроений в годы Великой Отече­ственной войны предполагает наряду с прочими исследование предвоен­ного состояния советского общества, в том числе характеристику соци­ально-политической напряженности в различных регионах страны, все­стороннее рассмотрение в военное время деятельности органов НКВД по осуществлению политического контроля, координацию этой работы с ВКП(б) и институтами военного управления. Мы отмечали также, что «рассмотрение этих ...сюжетов возможно только при наличии возмож­ности работать с недоступными доселе архивными материалами»9. Та­ким образом, следуя знаменитому наставлению лорда Актона о том, что надо изучать «не периоды, а проблемы»10, а также, основываясь на ранее установленных нами фактах, мы наметили несколько гипотез, касаю­щихся перспективных направлений исследования сталинизма, включая проблемы политического контроля и изменения настроений в период битвы за Ленинград.
Достижения отечественной и западной исторической науки, глубоко и всесторонне исследовавшей воздействие первой мировой войны на настроения солдат и рабочих, прежде всего в Петрограде11, новаторские работы по изучению настроений в период гражданской войны и нэпа, в том числе труды о фактах и разнообразных формах политического протеста12, исследования о политическом контроле в 1920-1930-е гг.13, выход в свет сборника документов о военной Москве14 и др. позволили нам уточнить вопросы и гипотезы, которые конституируют предмет и объект исследования, составляют его фундамент. Эти вопросы предоп­ределяют работу по выявлению источников, которые позволят на них дать ответ15.
Как мы уже отмечали, в последние годы существования СССР ре­шить поставленную исследовательскую задачу было нельзя. Однако в 1990-е гг. ситуация изменилась. Появилась возможность работать с документами Государственного Комитета Обороны, особыми папками Ленинградского областного комитета ВКП (б) за 1939-1945 гг.. подго­товительными материалами к заседаниям ГК ВКП(б). Кроме того, дос­туп к ранее секретным документам из личного фонда А.А. Жданова, разнообразным материалам их архива Федеральной Службы Безопасно­сти по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области, а также докумен­там немецких спецслужб за период войны, дневникам и письмам - все это обеспечило нам основной массив источников для настоящего иссле­дования.
Оно является важным для историков по ряду причин. Во-первых, в отечественной и зарубежной литературе изменение настроений населе-


Применительно к последней задаче необходимо дать пояснение. Вы­явление количественной составляющей настроений в условиях отсут­ствия достаточно репрезентативных социологических опросов представ­ляется труднодостижимой целью. Это верно применительно к большей части советской истории периода сталинизма. Поэтому те, кто занимал­ся изучением настроений, предпочитали говорить лишь о «тенденциях» в их развитии, «о распространенных комплексах ожиданий и главных психологических установках на конкретный момент времени»19. Приме­нительно к настроениям населения в период битвы за Ленинград суще­ствует комплекс источников, который позволяет проследить не только тенденции развития настроений, но в ряде случаев ввести некоторые количественные параметры в их оценку.
Данное исследование охватывает весь период Великой Отечествен­ной войны. Это связано с тем. что война с самого начала была важней­шим фактором, воздействовавшим на настроения ленинградцев и жите­лей Ленинградской области. Мобилизация и изменение структуры насе­ления, новые условия жизни в связи с нападением нацистской Германии, в том числе режим политического контроля, активная пропагандистская деятельность противоборствовавших сторон — все это еще до начала битвы за Ленинград оказывало серьезное воздействие на настроения населения и защитников города. Наше внимание к эволюции настроений после снятия блокады связано с попыткой фиксации «остаточных» явлений, сохранившихся у советских людей в результате негативного опыта блокады и войны в целом на фоне успехов Красной Армии и, в конце концов, великой победы.
Особое внимание к проблеме политического контроля определялось спецификой источников, которые вводятся в научный оборот. Работа с разнообразными материалами органов НКВД и НКГБ, а также инфор- мациями о настроениях партийных комитетов различного уровня пред­полагала необходимость выявления особенностей функционирования институтов политического контроля, а также установления сущности господствовавшего в период битвы за Ленинград режима политического контроля. Это связано, главным образом, с двумя причинами. Во-пер­вых, научное оперирование количественными данными о настроениях населения, которые приводились в материалах органов госбезопасности (особенно сведений, полученных агентурным путем) возможно в том случае, если будет принят во внимание режим, в котором велась агентур- но-оперативная работа. Если регистрация антисоветских высказываний в условиях исследуемых промежутков времени велась с использованием одних и тех же инструкций и тем же количеством агентов, то, вероятно, динамика изменения настроений в сводках УНКВД находила более или менее адекватное отражение тех процессов, которые имели место в реальной жизни.


 

Напротив, если в течение анализируемого периода происходило су­щественное изменение режима агентурно-оперативной работы (напри­мер, расширялся список лиц, подлежавших учету, и соответственно увеличивалось число агентов, которым надлежало «обслуживать» этот контингент), возрастало и абсолютное количество антисоветских выска­зываний. В этом случае, необходимо анализировать данные о негатив­ных проявлениях, которые фиксировались в течение войны постоянно, а также отдельно вести учет новых данных, являвшихся результатом изменения режима политического контроля.
Применительно к нашему исследованию это означает необходимость реконструкции нормативной базы политического контроля на централь­ном и региональном уровнях, особенно накануне наиболее драматичес­ких событий осени 1941 г. и первой блокадной зимы, когда органы УНКВД давали не только качественную, но и количественную оценку настроениям горожан и защитников Ленинграда.
Во-вторых, важно учитывать условия, в которых функционировали органы политического контроля в Ленинграде и, прежде всего, их взаимо­отношения с Военным Советом, центральным аппаратом НКВД/НКГБ, прокуратурой и т.д. Таким образом, наше внимание к институтам поли­тического контроля связано в первую очередь с тем. что они являлись важнейшими источниками информации о настроениях населения.
Необходимость рассмотрения настроений населения в ходе ленинг­радской битвы Fie в узком, «блокадном» смысле, а в широком, с учетом развития ситуации на фронте и оккупированной территории Ленинград­ской области, определяется рядом факторов:



  1. неразрывной связью (или лучше сказать взаимозависимос­тью) населения, защитников города и жителей оккупированных районов как друг от друга, так от общей ситуации на Ленинград­ском фронте;
  2. информированностью (подчас далеко не полной, на уровне слухов и личных впечатлений) всех трех групп - населения горо­да, бойцов Ленинградского фронта и жителей оккупированной территории о положении друг друга;
  3. общностью военно-политического руководства как в отно­шении развития ситуации в городе и на фронте, так и на занятой противником территории;
  4. информационным контекстом борьбы с противником, опре­делявшим, к примеру, бескомпромиссность действий власти в Ленинграде против любых религиозных проявлений, принявших на оккупированной территории Ленинградской области характер открытой антисоветской агитации и пропаганды.

Оккупационная политика являлась частью борьбы за Ленинград, поскольку она была призвана обеспечить безопасность военных комму­никаций и порядок в тылу группы армий «Север». С другой стороны, ленинградское руководство считало одним из важнейших ресурсов борь­бы с противником усиление партизанского движения в Ленинградской области и всемерное ослабление позиций оккупантов как в прифронто­вой полосе, так и в глубоком тылу.
Настроения населения оккупированной территории Ленинградской области во многом определялись развитием ситуации вокруг Ленингра­да. Немецкая служба безопасности практически в каждом своем сообще­нии указывала на то, что население постоянно задает вопрос о Ленин­граде20. Одним Ленинград внушал надежду, другим - страх. Пока Ленин­град сражался, говорить о прочности немецкой власти в прифронтовой полосе было нельзя. Захват Ленинграда немцами превратил бы приго­роды в глубокий тыл вермахта. Для Военного Совета Ленинградского фронта и особенно УНКВД ЛО ситуация на оккупированной территории была неотъемлемой частью битвы за Ленинград. Одной из важнейших ее особенностей было использование опыта, полученного на оккупиро­ванной территории, в деятельности внутри города. Для органов госбезо­пасности это, прежде всего, касалось таких вопросов, как место и роль церкви в годы войны и интерпретация понятия «антисоветская деятель­ность». Важно отметить, что тема оккупации очень живо обсуждалась и в Ленинграде, вызывая беспокойство власти.
Структура работы определена целями и задачами исследования. Она построена на основе сочетания хронологического и предметного принципов. Многоаспектность структуры историографического матери­ала и новизна подавляющего большинства вводимых в научный оборот источников обусловили наличие специальной главы. Этим объясняется то, что во введении дана лишь общая оценка степени изученности проблемы.
Наиболее часто используемыми в книге терминами являются «поли­тический контроль» и «настроения». Мы солидарны с определением политического контроля, который дал B.C. Измозик. Под политическим контролем понимается система сбора и анализа информации различны­ми ветвями партийно-государственного аппарата о настроениях в обще­стве, отношении различных его слоев к действиям властей, о поведении и намерениях экстремистских и антиправительственных групп, а также политический сыск и репрессии при наличии угрозы государству и обществу21. В условиях тоталитарного общества и необходимости про­ведения многочисленных мобилизационных кампаний политический контроль необходим, во-первых, для получения объективной информа­ции о настроениях населения, во-вторых, он нужен для подавления любого инакомыслия, в-третьих, политический контроль дает возмож­ность целенаправленно формировать необходимые режиму представле­ния у различных социальных слоев22.
Заметим, что политический контроль является важнейшей функцией любого государства, особенно в период войны, когда для успешного ее окончания необходимо мобилизовать все силы, забыть все свои личные интересы, все принести в жертву отечеству. Приведем лишь два примера, важные для понимания избранной нами темы. Первый из них касается отношений органов политического контроля и власти в России в период первой мировой войны, второй — весьма жесткой линии демократичес­ких государств в годы второй мировой войны.
Известно, что неспособность верховной власти в России в 1917 г. деятельно противостоять противникам монархии закончилась трагичес­ки. Несмотря на эффективную работу петроградского Охранного отде­ления, контролировавшего деятельность всех политических партий и групп, а также неблагонадежных элементов и неоднократно предлагав­шего предпринять решительные меры для наведения порядка в городе, они по разным причинам не принимались. По свидетельству бывшего начальника Охранного отделения, воспоминания которого нам удалось обнаружить в Бахметьевском архиве,
«Охранное отделение, как и все прочие органы политического розыс­ка в Империи, было прекрасно налаженным в техническом отношении аппаратом для активной борьбы с революционным движением, но оно совершенно было бессильно бороться с все нарастающим общественным революционным настроением интеллигенции, для чего нужны были другие меры общегосударственного характера, от Охранного отделения независящие. В этой области Охранное отделение давало только исчер­пывающие информации, советы и пожелания, которые упорно обходи­лись молчанием.
Что касается борьбы с подпольным революционным движением, то таковая велась Охранным отделением весьма продуктивно и успешно и, определенно можно сказать, что работа тайных сообществ и организа­ций в России никогда не была так слаба и парализована, как к моменту переворота... Все, что было талантливого и наиболее энергичного у них [революционеров] , находилось в эмиграции, в ссылках или было рас­сажено по тюрьмам»23.
Второй пример иллюстрирует зыбкость многих привычных понятий и представлений, в том числе и базовых ценностей, в условиях войны даже в демократических государствах. Речь идет не только о существен­ных ограничениях прав и свобод, активизации деятельности по выявле­нию возможных пособников врага (как правило, по национальному признаку), деятельности органов военной цензуры и т.п. Эффективный политический контроль был неотъемлемой частью деятельности любого ответственного правительства в военное время. Отсутствие такового в условиях нарастания трудностей могло привести к поражению.
После нападения Японии на США, в Америке началась антияпонская истерия. Дело не ограничилось вырубкой вишневых деревьев, подарен­ных жителями Токио в 1912 г. Вашингтону, погромами лавок и рестора­нов, принадлежавших выходцам из Японии. 19 февраля 1942 г. прези­дент Рузвельт издал приказ № 9066, предписывавший фактически созда­ние концентрационных лагерей для 112 тыс. американцев японского происхождения, в которых они находились как минимум три года24. После победы, однако, справедливость была восстановлена.
Вторым, наиболее часто используемым нами понятием, является понятие «настроения». «Толковый словарь» В. Даля (1881 г.) не содер­жит самостоятельного значения слова «настроение», делая отсылку к словам «настраивать» и «настрой»25. Вместе с тем, в литературе слово «настроение» неоднократно встречалось, например, у Ф.М. Достоевс­кого. Да и в дневниках ученых XIX в. оно нередко использовалось.
В советское время в словаре Ожегова было дано значение слова «настроение» в том же смысле, которое стало использоваться в совре­менной социологии и психологии26. Тем не менее, значительно рань­ше - на рубеже XIX-XX вв. - в разнообразных материалах российской тайной полиции термин «настроение» использовался очень часто, ха­рактеризуя как социально-психологическое состояние различных слоев общества (особенно национальных меньшинств, революционной интел­лигенции, крестьянства и рабочих столичных городов), так и представи­телей отдельных институтов государства (армии, например).
В документах ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ термин «настроение» также использовался очень часто27. Важно отметить, что его смысловое значе­ние не претерпело каких-либо существенных изменений по сравнению с дореволюционным периодом. Обращая внимание на колебания настро­ений общества в целом, советские спецслужбы по-прежнему обращали особое внимание на восприятие проводимых в стране мероприятий различными категориями населения, находившимися на особом опера­тивном учете, как на исключительно эмоциональном, так и более глубо­ком мировоззренческом уровне.


 

Еще в конце 1950-х — 60-х гг. появились работы, свидетельствующие об изменении в подходе к проблемам исторической психологии, ставшей одним из важнейших объектов исторической науки2,4. Значимость соци­ального настроения в структуре социально-психологических явлений объясняется тем, что оно представляет собой не какой-либо отдельный элемент психики, а ее интегральную и притом динамическую характери­стику29. Определяющие влияние на формирование настроений оказыва- мощнейшего фактора в радикализации настроений масс, в том гисле появлении оппозиционных настроений. В связи с этим описание нараста­ния протеста в условиях кризиса представляют особый научный интерес. Каковы были формы проявления протеста, его характер и масштабы, динамика изменения негативных настроений, их носители и т. д.?
Заметим, что изучение настроений в условиях войны отнюдь не явля­ется новым в отечественной историографии. Процесс революционизиро­вания рабочих и солдат Петрограда в 1917 г. был детально раскрыт в ряде работ Р.Ш. Ганелина, Г.Л. Соболева, B.C. Измозика, А.В. Гоголевского, В.И.Колоницкого и др. Используя широкий круг источников, их авторы показали влияние объективных и субъективных факторов на развитие настроений и различных форм протеста в российском обществе и осо­бенно в столице. Эти факторы были обусловлены как ходом первой мировой войны, так и деятельностью различных политических сил в российском обществе, включая активную пропаганду.
Отметим, что революционизирование армии и рабочих представля­лось в отечественной историографии как закономерный процесс, выте­кавший из диалектической взаимосвязи бытия и сознания. Недоволь­ство резким ухудшением условиями жизни, усталость от войны, нашед­шие свое выражение изначально в экономических требованиях, в свя­зи с личным опытом и активным противоборством многочисленных политических партий все более и более приобретало характер полити­ческого протеста. Вывод о том. что [первая мировая] «война независи­мо от положения на фронтах влекла за собой не только лишения и жертвы, но и — это было едва ли не главным — непреодолимую уста­лость армии и тыла»35 может быть экстраполирован и на войну с нацистской Германией.
Тезис о том, что никакая свобода не удовлетворит массы, терпящие голод от недостатка припасов, от их дурного распределения36, многократ­но повторявшийся в советской историографии применительно к истории Октября, весьма актуален и для блокады Ленинграда. Важно учитывать и еще одно обстоятельство, связанное со скоростью изменения настроений в периоды войн и кризисов, которые учат «все классы с быстротой и основательностью, невиданными в обычное, мирное время»37-
Множественность власти в 1917 г., пороки государственного управле­ния, слабость и неэффективность институтов, призванных реагировать на информацию, полученную от органов политического контроля, ак­тивность противников царизма — все это, как известно, в условиях войны привело к падению монархии в России. Напротив, несмотря на серию сокрушительных поражений в начальный период войны стали­низм, сумевший опереться на патриотическое настроенное большинство населения страны, оказался куда более устойчивым как политическая система. Однако власть и общество в годы воины претерпели (не могли не претерпеть) существенные изменения.
С исследовательской точки зрения, очевидно, непродуктивным было бы следование сложившемуся еще в советской историографии стереоти­пу относительно «морально-политического единства» общества накану­не войны с Германией. Ни в коей мере не ставя под сомнение патриотизм подавляющего большинства населения, отметим все же, что общность интересов советских людей (в том числе и ленинградцев) не была некоей данностью, действовавшей как стихийная сила, а складывалась и до и в ходе войны под воздействием множества факторов. Безусловно, отсге- ственный характер войны был важнейшим из них.
Мы исходим из того, что настроения и отношение к власти склады­вались не только под влиянием текущих политических событий, но и под воздействием долгосрочных факторов — традиций национальной политической культуры, тех архетипов, которые длительное время су­ществовали в массовом сознании, включая прошедший этап интернали- зации опыт войны с Финляндией 1939-40 гг. Образы власти формиро­вались как под влиянием личностного опыта, так и под воздействием существовавших в массовом сознании эталонных представлений об иде­альной власти38. В СССР таковыми наряду с уже созданным культом личности Сталина, оставались Ленин и, в некоторой степени, его бли­жайшие сторонники, часть из которых была уничтожена49, а также закрепленные в Конституции нормы. При оценке реальных представи­телей власти происходило сопоставление их с эталонными образами, которые обладали высокой степенью согласованности и цельности у разных людей"10. В связи с этим, важной исследовательской задачей является соотнесение значения долгосрочных политико-культурных факторов, влияющих на восприятие власти, с краткосрочными контек­стными. К числу последних в период битвы за Ленинград относились такие факторы как изменение структуры населения в результате моби­лизации и эвакуации; положение на фронте, особенно на подступах к Ленинграду; блокада и голод; наконец, пропаганда обеих сторон.
В разные периоды действовали разные факторы или комбинации факторов. Общими долгосрочными факторами были: habitus, война (изменение линии фронта, бомбежки и обстрелы, могущие привести к гибели людей, эвакуация), пропаганда обеих сторон, обеспечение мини­мальных потребностей для выживания (прежде всего, продовольствие). Долгосрочные факторы неочевидны и о них в литературе идет спор — что представлял собой архетип советского человека, насколько глубоко укоренившимися были коллективизм, антисемитизм, империализм и др.? Наконец, каким образом блокадный опыт повлиял на изменения архетипа? По мере развития успехов Красной Армии империал истичес- кий «нерв» получал дополнительный импульс из развитого в народе чувства ненависти и мести по отношению к противнику (немцам и их союзникам), в то время как антисемитизм отступил на второй план.
Анализ многочисленных источников дает нам основание полагать, что в начальный период войны наибольшее влияние оказывали habitus и пропаганда сторон. Обстрелов, бомбежек, листовок противника в Ленинграде до середины июля не было. Тем не менее, по данным партийных информаторов, в городе стал развиваться антисемитизм.
С середины июля 1941 г. существенное воздействие стал оказывать военный фактор (приближение линии фронта, наводнение города слуха­ми от прибывших с фронта), разнообразные мероприятия властей (при­зыв на строительство оборонительных сооружений, неудачная эвакуа­ция детей), а также немецкая пропаганда. Именно она во многом способ­ствовала распространению антисемитизма. В Ленинграде еще до наступ­ления голода это явление приобрело массовый и опасный для власти размах. Помимо непатриотичного поведения ряда представителей лиц еврейского происхождения, которые предпочли побыстрее эвакуиро­ваться, большинство жителей стремились в нем остаться как из сообра­жений патриотизма, так и в связи с рядом других факторов (неверие в способность власти организовать эвакуацию выросла в связи с неудач­ной эвакуацией детей; бывшие крестьяне не хотели возвращаться в деревню и т.п.)
С наступлением блокады происходило стремительное нарастание нового фактора, влияющего на развитие настроений, - голода, унесшего сотни тысяч жизней ленинградцев.
Еще одной методологической основой работы является диалектичес­кая взаимосвязь бытия и сознания и то, что бытие советских людей в предвоенные годы было связано, в том числе, с принуждением и соци­ально-экономическим неблагополучием (репрессии, антирабочее зако­нодательство, насильственная коллективизация и т.д.), которые усили­лись в холе войны в результате голода и потерь родных и близких.
Метод историзма предполагает рассмотрение изучаемого явления в развитии, в динамике и, следовательно, делает необходимым обращение к тому, что представлял собой habitus ленинградцев накануне войны. Историзм как общенаучный метод определяется как «подход к понима­нию истории, подчеркивающий уникальность каждой эпохи, в которой любую ситуацию или период можно понять только в собственных усло­виях»41. Требование абсолютной полноты фактологической картины вряд ли достижимо применительно к такой стороне исторического ис­следования как изучение настроений и общественного мнения. Однако изучение фактов в совокупности, «в их связи», превращает их не только в «упрямую», но и в «безусловно доказательную вещь»42.
Исследуя новые материалы, мы должны принимать во внимание как специфику тех ведомств, в стенах которых они создавались, так и созна­вать известные ограничения метода контент-анализа, который лучше иных подходит для работы с такими источниками, как спецсообщения УНКВД и политдонесения партийно-политических органов.
Контент-анализ основан на выделении в текстах определенных смыс­ловых единиц и их количественных оценках. Собственно выделение и учет сотрудниками военной цензуры, а также работниками секретно- политического отдела (СПО) «негативных настроений» было ничем иным как контент-анализом разных текстов (писем, высказываний, вопросов и т.п.) Каким образом нам следует использовать эти источни­ки? Гидденс и Витгенштейн отмечали, что языку принадлежит фунда­ментальная роль в объяснении социальной жизни, что использование языка (а материалы спецсообщений УНКВД состоят из краткого анали­тического введения и многочисленных примеров высказываний и вы­держек из писем) - это уже использование концепций. То. что авторы приводимых в материалах органов государственной безопасности выс­казываний думали о войне, блокаде, немцах, союзниках, голоде, мест­ной и центральной власти, текущем моменте, зависело от их концепту­ального аппарата, имеющегося для восприятия окружающей действи­тельности. Люди не могли описать мир вне их восприятия, а только с помощью слов, которые были в их лексиконе. Формула «пределы моего языка - это пределы моего мира»43 - одна из методологических основ, используемых нами при анализе текстов.
Оценивая настроения населения, особенно случаи, когда речь идет о перерастании недовольства в какие-либо асоциальные или антигосудар­ственные действия, необходимо использовать уже отработанную мето­дологию выявления стадий «революционизирования» масс, опираться на развитую в советской историографии ленинскую традицию исследо­вания революционного процесса44.
В целом также представляется важным указать, что данное исследо­вание проводилось в контексте общей дискуссии о сущности сталинизма, ведущейся между сторонниками модели тоталитаризма и представите­лями школы Анналов.
Наконец, мы отдаем себе отчет в том, что результаты нашего иссле­дования будут относительны в том смысле, что используемые нами источники предполагают возможность их различной интерпретации, особенно, когда речь идет о приверженности к иным, нежели избраны нами, методологическим подходам.

Примечания

По данным Библиотеки Конгресса США, на русском, английском, немец­ком и французском языках опубликовано более 400 монографий, сгатсй, отдельных сборников документов так или иначе связанных с Ленинградом и годы Великой Отечественной войны.
См: Гриднев В.II. Историография обороны Ленинграда (1941-1944). СПб, 1995.
Архив новейшей истории России. Том 1. «Особая папка» И.В. Сталина: Из материалов Секретариата НКВД-МВД СССР 1944-1953 гг. Каталог доку­ментов. М., 1994. С. 3-4.
См., например: Великая Отечественная война. 1941-1945: Военно-историчес- кис очерки. Книга четвертая. Народ и война. М., 1999.
См.: Сепявская Е.С. 1941-1945. Фронтовое поколение. Историко-психологи- ческое исследование. М., 1995; ее же. Психология войны в XX веке: исторический опыт России. М., 1999; ее же. Военно-историческая антропо­логия — новая отрасль исторической науки. В кн.: Ежегодник военно- исторической антропологии. 2002.
См.: Голос народа: Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918—1932 гг. / Огв. ред. А.К. Соколов. М., 1997; Общество и власть, 1930-е годы: Повествование в документах / Огв. ред. А.К. Соколов. М., 1998; Лившиц А., Орлов И. Власть и общество: Диалог в письмах. М., 2002: Советская повседневность и массовое сознание. 1939-1945 / Сост. А.Я.Лив- шин, И.Б. Орлов. М., 2003; Зубкова Е.Ю. Мир мнений советского человека. 1945-1948 годы. По материалам uk ВКП(б) // Отечественная история. 1998. № 3.
Тот, Джон. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка. М., 2000. С. 16.
Там же. С.53.
Ломагин Н.А. Борьба Коммунистической партии с фашистской пропагандой в период битвы за Ленинград (1941-январь 1944 гг.). (На материалах Ленинградской партийной организации, политорганов Лснфронта и Крас­нознаменного Балтийского Флота). Рукопись канд. диссертации (для служ. пользования). Л., 1989. С. 190.
11 Lord Acton. A Lecture on the Study of History, delivered at Cambridge. June 11, 1895. Londres: Macmillan, 1895, P. 142.
1 См., например: Соболев Г.Л. Революционное сознание рабочих и солдат Петрограда в 1917 г. Период двоевластия. Л.: Наука, 1973; его же. Проблемы общественной психологии в исторических исследованиях. — В кн.: Критика новейшей буржуазной историографии. Л., 1967; его же. В.И. Ленин о психологии революционных масс Петрограда в 1917 г. — В кн.: Ленин в Октябре и в первые голы Советской власти. Л., 1970; Россия и первая мировая война. Материалы международного научного коллоквиума. Ред. коллегия Смирнов Н.Н., Гадили 3., Зелник Р., Колоницкий Б.И., Пого- лов С.И., Розснбсрг У., Черняев В.10. СПб. 1999; Гоголевский А.В., Измо- зик B.C. К вопросу о политических настроениях российского общества в канун 1917 г. (по материалам перлюстрации). В кн.: Россия и первая мировая война. Материалы международного научного коллоквиума. СПб, 1999. П рудовые конфликты в Советской России 1918—1929 гг. М., 1998; Питерские рабочие п «диктатура пролетариата». Октябрь 1917—1929. Экономические и


 

"Мы рассматриваем не только непосредственную реакцию населения (интел­лигенции) на те или иные события (политические, экономические, иде­ологические), но и их воздействие во времени. Например, имеющиеся в нашем распоряжении документы позволяют говорить как об откликах на то или иное событие, зафиксированные агентурой НКВД сразу же после подписания того или иного договора, встречи лидеров и т.п., так и по прошествии значительного промежутка времени, когда идеологического (пропагандистского) воздействия сторон по данной проблеме уже не было. «Остаточность» настроении во времени, являющаяся своего рода отрица­нием канонов и утверждением новых взглядов, служит своего рола мостом между умонастроениями и мировоззрением. — Там же. С. 138.
"Там же. С. 99-100.
мЦит. по: Политологический словарь. М., 1994. С. 169—170
Ганглии P.111. О происхождении февральских революционных событий 1917 г. в Петрограде. В кн.: Проблемы всемирной истории. Сборник статей в честь Александра Александровича Фурсенко. СПб, 2000. С. 173
* Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 31.
у Там же. Т. 34. С .63
См.. например: Леонтьев ДА. Эталонный образ в контексте психосеманти­ческого брендинга // Реклама и жизнь. 2000. № I.
Наиболее часто насильственная политика, персонифицированная в лично­сти Сталина и его ближайшего окружения, в интервью с респондентами Гарвардского проекта противопоставлялась более умеренным «альтернати­вам» в лице «продолжателей дела Ленина», а также связывалась с именами Н. Бухарина, Л. Троцкого и М. Литвинова. — Harvard Project on the Soviet social svstcm. Schedule A. Vol.1, no. I, p.14; no.8, p. 29, 94-96; vol. II, no. 13, p.74; no.17, p. 72-73; no. 18, p. 59-60; no. 19, p. 12-13; vol. Ill, no. 25, p.46- 48 и др.
4D Шеепюпсы. E. Указ. Соч. С. 18.
41 Большой толковый социологический словарь. Т. 1. М., 1998. С. 264.



  1. Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 30. С. 350.

*у Пит. но: Леденева А.В., Давыдова И.В. Современная социальная теория. Новосибирск, 1994. С. 9.

  1. Проблема революционизирования масс применительно к военному периоду истории советского общества была впервые детально проанализирована в книге Дж. Фишера. — Fisher, George, Soviet Opposition to Stalin. A Case Study- in World War II. Harvard U. Press. Cambridge. Mass., 1952.

В начало
часть 2

Власть в период битвы за Ленинград

    1. Кремль и Смольный в военные месяцы 1941 г.: момент истины
    2. Власть в условиях воПны: А.А.Жданов. Г.К.Жуков, А.А.Кузнецов
    3. Осень 1941 г.: кризис партийной организации и усиление УНКВД
    4. Власть: смысл жертв и ожидание перемен, 1942-45 гг.

1. Кремль и Смольный в военные месяцы 1941 г.:
МОМЕНТ ИСТИНЫ
Вполне правильно, что орден «Победа» Сталин получил в день, когда вся советская территория освобождена от врага. Огорчает только то, что Сталина не наградили медалыо «За оборону Ленинграда».
Из высказываний, зафиксированных УНКГБ.
Ленинград, ноябрь 1944 г.
Отношения Кремля со Смольным в период битвы за Ленинград остаются одной из наиболее дискуссионных тем в отечественной и зарубежной литературе. Интерес исследователей в основном прикован к военным месяцам 1941 г. Это связано с необходимостью дать ответ на три связан­ных друг с другом вопроса. Во-первых, деятельность ленинградского руководства в июне — начале сентября 1941 г., по мнению ряда западных исследователей, интерпретировалась Кремлем как неадекватная сложив­шимся обстоятельствам, и на последнем доблокадном этапе была даже ориентирована на подготовку города к сдаче. Каковы были реальные отношения Сталина и ленинградского руководства в этот период? На­сколько обоснованными были упреки Кремля в адрес хозяев Смольного?


 

Во-вторых, некоторые исследователи полагают, что тяготы первой блокадной зимы объясняются отчасти тем, что Сталин и ряд его ближай­ших сподвижников не сделали все возможное, чтобы спасти умирающий Ленинград. Еще Л. Троцкий писал о давнишней неприязни Сталина к Петрограду-Ленинграду. Сталин с подозрением относился к бывшей столице, в которой в первые месяцы после Октября он был на вторых ролях, оставаясь в меньшинстве даже на заседаниях возглавляемого им наркомата. В то время Сталин, по воспоминаниям его ближайших сорат­ников. находил внутреннее равновесие лишь в длинных закоулках Смоль­ного.2 Внутренний дискомфорт «петроградского» периода усиливался также воспоминаниями о тяжелой борьбе за лидерство в партии с руководством партийной организации Ленинграда в середине 1920-х гг., а также чрезвычайной популярностью руководителя ленинградских боль­шевиков С.Кирова. Более того, ряд сталинских выдвиженцев - Моло­тов, Маленков и Берия - соперничали с секретарем ЦК и лидером ленинградской парторганизции Ждановым. Комплекс этих обстоятельств мог иметь немалое значение в годы блокады.
В-третьих, одним из внутренних мотивов «ленинградского дела», приведшего к уничтожению практически всех, кто. так или иначе, был связан с обороной Ленинграда, по мнению ряда авторов, было то, что Сталин опасался героической репутации Ленинграда среди населения СССР в конце войны и полагал, что руководители города могут быть по отношению к нему нелояльны в связи с колоссальными потерями, кото­рые понес Ленинград в период блокады. Имеющиеся в нашем распоря­жении документы ГКО за 1941 г., материалы Военного Совета Ленинг­радского фронта, Горкома ВКП(б), Управления НКВД по Ленинграду и Ленинградской области, а также материалы из архивных фондов ленин­градских руководителей и воспоминания советского руководства проли­вают свет на эти вопросы.
Общение Кремля со Смольным в августе-декабре 1941 г. было очень интенсивным. Государственный комитет обороны, сосредоточивший в своих руках всю власть, стремился осуществлять строгий контроль за всем, что происходило в стране, в том числе и в Ленинграде. Однако в связи с быстро ухудшавшейся обстановкой на фронте, до середины августа 1941 г. Ленинград во многом был предоставлен самому себе. Традицион­ная иерархия отношений, когда Ленинград полностью полагался на ди­рективы Москвы, на короткое время была нарушена, что, в конце концов, привело к серьезным трениям между Сталиным и ленинградским руко­водством. Сталин стал проявлять особое беспокойство по поводу разви­тия ситуации на ленинградском направлении, когда вермахт уже непос­редственно угрожал городу. С этого момента в течение нескольких недель Ленинград оказался в центре внимания Сталина и ГКО.


 

Большинство решений, касавшихся различных вопросов обороны Ленинграда, было принято ГКО в конце августа — начале сентября, хотя первое из них появилось еще 9 июля и было связано с выводом военно- морских кораблей, строящихся на ленинградских заводах Наркомсудп- рома. В решение ГКО № 78сс. по-видимому, под влиянием потерь КБФ при выводе флота из Таллинна, говорилось: «Разрешить... вы вести по внутренним водным системам строящиеся на ленинградских заводах военно-морские суда...»3
17 августа 1941 г. в Директиве Главному Командованию войсками Северо-Западного направления подчеркивалось о том, что «Ставка не может мириться с настроениями обреченности и невозможности пред­принять решительные шаги, с разговорами о том, что уже все сделано и ничего больше сделать невозможно»4. Впоследствии эта мысль повторя­лась практически в каждом разговоре Сталина с ленинградским руко­водством.
Отношения Сталина с руководством обороны Ленинграда на протя­жении всего этого времени имели несколько общих черт. Во-первых, почти во всех случаях именно он инициировал диалог со Смольным. Во- вторых, Сталин высказывал серьезное недовольство действиями, кото­рые предпринимались с целью защиты города. В-третьих, он постоянно подчеркивал, что Ленинград следует оборонять до последней возможно­сти, а при худшем варианте развития ситуации, по его мнению, необхо­димо было, прежде всего, отдавать предпочтение интересам армии и обеспечить ее вывод.
Первый «полномасштабный»5 разговор Сталина с Ворошиловым. Ждановым, Кузнецовым и Поповым состоялся 22 августа 1941 г. в связи с решением ленинградских руководителей создать Военный Совет обо­роны Ленинграда. Этот шаг Смольного вызвал резко отрицательную реакцию Сталина. Речь шла не только о превышении полномочий, но и крайне негативных политических последствиях для армии и населения города. Вероятно, перед Сталиным впервые столь остро встал вопрос о способности этих людей отстоять Ленинград. Предельно жесткий тон разговора со стороны Сталина вынуждал его оппонентов искать оправ­даний, которые, будучи не всегда убедительными, тем не менее, имели серьезные основания. Упрекая ленинградское руководство в неинфор­мировании правительства о принимаемых решениях, Сталин специаль­но указал на наличие у него «других источников» информации, позво­лявших находиться в курсе происходящих на фронте дел и отметил, что «у нас нет гарантий, что вы опять не надумаете чего-либо такого, что не укладывается в рамки нормальных взаимоотношений... Мы никогда не знаем о ваших планах и начинаниях. Мы всегда случайно узнаем о том, что что-то наметили, что что-то спланировали, а потом получилась прореха... Вы просто не организованные люди и не чувствуете ответ­ственности за свои действия, ввиду чего и действуете, как на изолиро­ванном острове, ни с кем не считаясь.
Отвечая на критику Сталина, Жданов и Ворошилов ссылались на «печальный опыт наших дней», когда не только в рабочих дивизиях, но в отдельных случаях в нормальных дивизиях, после того, как команди­ры разбегались, бойцы выбирали себе командиров. «Мы считали, - продолжали они, — что рабочие батальоны, которые являются импро­визированными формированиями, будут более крепко спаяны вокруг своих командиров, если их командиры будут не только назначаться, но и выбираться ими самими из своей же среды...»
Как известно, Сталин потребовал отменить выборное начало и на­помнил ленинградскому руководству, что «Ленинград не Череповец или Вологда, это вторая столица нашей страны».
В итоге 24 августа 1941 г. ГКО принял решение № 572 сс «О создании Военного Совета обороны гор. Ленинграда и Военного Совета при ко­менданте Красногвардейского укрепрайона». Как отмечалось в докумен­те, этот шаг был предпринят «по предложению тт. Ворошилова и Жда­нова»6. Однако, как будет показано далее, эта реформа управления войсками на ленинградском направлении была не последней.
Нарастание угрозы Ленинграду и неадекватность действий военно- политического руководства по защите Ленинграда привели к необходи­мости командирования в город группы высших должностных лиц стра­ны — заместителя председателя ГКО, наркома ВМФ, командующего ВВС. начальника артиллерии Красной армии и заместителя председате­ля Совнаркома СССР. 26 августа в Ленинград прибыли уполномоченные Государственного Комитета Обороны В. Молотов, Г. Маленков. Н. Куз­нецов, А. Косыгин, П. Жигарев и Н. Воронов для «рассмотрения и решения, совместно с Военным советом Главного Командования Севе­ро-Западного направления и с Военным советом Ленинградского фрон­та, всех вопросов обороны Ленинграда и эвакуации предприятий и населения Ленинграда» (выделено нами - Я.Л.)»7. Эта комиссия приняла ряд важных решений, которые, однако, большей частью, так и остались на бумаге. Сама хронология их появления говорит о многом - быстро менявшаяся обстановка и ее оценка на месте приводили к тому, что по одному и тому же вопросу в течение 2-3 дней принималось несколько решений. Противоречивость и даже конвульсивность дей­ствий комиссии ГКО еще более дезориентировали местное руководство, которое в полном объеме смогло продолжить работу по укреплению обороны лишь но прошествии недели. Однако Комиссия выделила три важнейшие сферы, которые для Ленинграда надолго оставались ключе­выми — оптимизация органов военного управления, дальнейшая эваку-


 

Сталина значительно позже (по меркам того времени). Как же оценить деятельность представителей ГКО в Ленинграде накануне блокады? Трудно сейчас говорить о том, в какой степени правы тс, кто считает похмощь Москвы в августе 1941 г. недостаточной для спасения населения Ленинграда. Документы ГКО свидетельствуют о том, что Кремль нео­днократно обращался к вопросу о положении вокруг Ленинграда, но в целом неверно его оценивал. Решения, принятые уполномоченными ГКО в конце августа, показывают, что центр, хотя и лучше, нежели само ленинградское руководство (военное и политическое), понимал сущ­ность проблем, с которыми войска фронта и население города уже столкнулись и в скором будущем должны были столкнуться, однако не представлял себе наиболее очевидных и опасных вариантов развития ситуации даже на ближайшее время.
Принятые представителями ГКО решения, несмотря на все благие намерения, в последующем не реализовывались. График бесперебойного снабжения Ленинграда продовольствием, разработанный А. Микояном, оказался утопией. Нарком путей сообщения Л. Каганович, на которого вместе с А. Микояном была возложена задача по срочной отгрузке и доставке продовольствия в Ленинград, вскоре докладывал Сталину, что «с 14 часов 29 августа движение поездов с Ленинградом прервано по всем линиям»16. Принимая это во внимание, 30 августа 1941 г. ГКО принял подготовленное А. Микояном распоряжение № 604сс «О транс­портировке грузов для Ленинграда», в котором перед рядом наркоматов были поставлены очень четкие задачи по доставке боеприпасов, горю­чего и продовольствия в Ленинград.
ГКО обязал:



  1. НКПС направлять ежедневно, начиная с 31 августа, на ст. Ладейное Поле по 8 маршрутов продовольствия и по 2 маршрута боеприпасов и вооружения и 1 маршрут горючего.
  2. НК13МФ и НКРФ выделить 75 озерных барж по 1 тыс. тони и 25 буксиров, обеспечив курсирование непрерывно по 12 барж г грузом от пристани Ладейное Поле до Ленинграда. Выделить также один танкер НКВМФ и 8 наливных барж Иаркомречфлота с буксирами для перевозки горючего из Ладейного Поля для Ленинграда. Подготовить немедленно фронт разгрузки в районе ст. Ладожское озеро для направления в случае необходимости этих барж на разгрузку в районе ст. Ладожское озеро.
  3. НКПС направлять ежедневно, начиная с 31 августа, на ст. Волховстрой по 2 маршрута продовольствия для перевалки в речные суда.
  4. Иаркомречфлота подавать ежедневно, начиная с 1 сентября, по 7 барж и организовать доставку в Ленинград перевалочных грузов 2 маршрутов ежедневно.

5) Выполнение погрузочно-разгрузочиых работ возложить на НКО (Хрулев). Организацию перевозки по водным путям на НКВМФ (Галлср)
(О НКРФлоту... предоставить в распоряжение военного командо­вания все нужные транспортные средства и людские кадры по требованию командования.
Обеспечение охраны железнодорожных и водных транспортов возла­галось на главкома Ворошилова17.
Однако работа комиссии ГКО в Ленинграде знаменательна еще и тем, что она побудила Кремль впервые в ходе войны попытаться упорядо­чить распределение имевшихся в стране ресурсов. Ленинград явился в известном смысле поводом и причиной для наведения порядка в целом в деле учета, распределения и транспортировки ресурсов. 5 сентября 1941 г. ГКО стал считать понесенные за первые два с половиной месяца войны потери и разбираться с вопросами обеспечения действующей армии. Сама постановка вопроса и характер предположения о числен­ном составе действующей армии (с точностью до 1 миллиона человек) весьма показательны для того, чтобы понять ситуацию, в которой ока­залась власть по окончании летней кампании. Было очевидно, что поте­ри огромны и положение с продовольствием также критическое. Это также важно иметь в виду, анализируя проблему помощи центра Ленин­граду в условиях блокады.
Рассмотрев «вопрос наркомата обороны», ГКО своим решением № бЗЗсс создал комиссию в составе Микояна, Шапошникова, Хрулева, Щаденко, Косыгина, Мехлиса и Маленкова, которой в трехдневный срок надлежало представить проект постановления по следующим вопросам:
«I) о выявлении мертвых душ по линии численности армии и соответствующем сокращении последней приблизительно до 78 миллионов человек;
2) о разбивке армии на 3-4 категории, с сокращением пайков для менее важных категорий»18.
Комиссия закончила свою работ}- лишь 11 сентября, подготовив распо­ряжение ГКО № ббОссов19 от 11 сентября 1941 г., в котором устанавлива­лась численность Красной Армии на сентябрь и IV квартал 1941 г.:



    1. Установить отпуск продовольственных пайков Красной Армии ...на численность в количестве 7 400 ООО человек.
    2. Утвердить распределение пайков по фронтам и округам, исходя из следующей численности:

...Карельский фронт                        185 ООО
Ленин градский фронт                    452 ООО
Северо-Западный фронт — 252 ООО Ленинградский военный округ — 45 ООО20.
12 сентября 1941 г. ГКО с целью упорядочения снабжения продоволь­ствием и фуражом Красной Армии постановил создать на фронтах и в армиях переходящие запасы продовольствия в следующих размерах: Карельский фронт — на 30 суток
Ленинградский фронт — 20 суток. Остальные фронты и отдельные армии — на 15 суток21.
6 сентября 1941 г. П. Попков сообщил в ГКО. что запасов продоволь­ствия в городе осталось очень мало, и просил ускорить его доставку. По данным ГКО, продовольственных ресурсов в городе должно было быть больше. С тем, чтобы разобраться в ситуации, а также с целью контроля за правильным расходованием продовольственных ресурсов, предназна­ченных для снабжения населения Ленинграда и войсковых частей Ле­нинградского фронта и своевременного информирования Государствен­ного Комитета Обороны о фактах нарушения экономии в деле расходо­вания, по настоянию А. Микояна, ГКО установил должность Уполномо­ченного Государственного Комитета Обороны по снабжению населения г. Ленинг рада и войск Ленинградского фронта. В соответствии с реше­нием ГКО № 651 с Уполномоченным по снабжению войск Ленинградс­кого фронта и населения Ленинграда продовольствием был назначен нарком Торговли РСФСР Д.В. Павлов, а его помощником по снабжению войск продовольствием - Д.Ф. Кокушкин22. Статус Д. Павлова позво­лял ему отдавать указания в сфере расходования продовольствия, обя­зательные как для военных, так и для гражданских органов.
Если бы намеченные в ГКО мероприятия по обеспечению Ленинграда необходимыми ресурсами выполнялись хотя бы наполовину, то Ленин­град имел бы минимально необходимое количество продовольствия, боеприпасов и горючего. Однако массированные атаки противника в условиях крайней уязвимости транспортных коммуникаций, а также осенние штормы очень затруднили действия, призванные надежно свя­зать Ленинград с Большой землей. Водные перевозки начались только 12 сентября 1941 г. после проведения необходимых дноуглубительных работ, оборудования фарватеров и строительства причалов. Осенняя навигация 1941 г. была очень короткой и закончилась 15 ноября. Из-за штормов она нередко прерывалась. Например, с 23 по 27 октября ни одно судно не смогло выйти в рейс. В течение 28 дней (с 23 октября по 20 ноября) регулярного сообщения по Ладоге не было23.
Всего же на западный берег Ладожского озера было доставлено около 60 тыс. тонн различных грузов, из них — 45 тыс. тонн продовольствия24. Очевидно, что при ежедневном расходе от 1100 до 622 тыс. тонн муки в день в период до 20 ноября 1941 г., доставленных в Ленинград продуктов было явно недостаточно. Практически все продовольствие сразу же расходовалось.
Завезенные в Ленинград горючее и горюче-смазочные материалы


 

Действительно, что знало немецкое командование о положении в Ленинграде — о настроениях в армии и среди населения, о нарастающем кризисе доверия к демонстрировавшей свою слабость власти, об опас­ном росте антисоветских, антисемитских и пораженческих настроений? Только ли дело в Гитлере, который «вопреки мнению военных» не довел начатое дело до конца и переориентировался на Москву, забрав для взятия советской столицы у группы армий «Север» значительные силы?
Очевидно, что в данном случае речь может идти лишь о новых акцентах и об уточнении позиции немецкой стороны на основании источников из тех соединений, на которые возлагались основные задачи на ленинградском направлении. Как свидетельствуют материалы 18-й армии и группы армий «Север», в конце августа 1941 г. немецкие войска несли существенные потери на подступах к Ленинграду. Особую тревогу немецкого командования вызывало то. что более трети унтер-офицеров выбыло из строя. Все это убеждало его в том, что штурм Ленинграда нецелесообразен.
Вечером 29 августа 1941 г. командующий 18-й армии Кюхлер доносил командованию группы армий, что введение в бой под Ленинградом все новых резервов позволяет противнику оказывать сопротивление значи­тельными силами пехоты. Хотя ей оказывают поддержку очень малое количество артиллерии и всего несколько танков, она всегда находит возможносгь к продолжению сопротивления на местности, которая не просматривается.
«В большинстве случаев, — продолжал Кюхлер, — это приводит к тому, что наступающие части в ближнем бою несут значительные потери в живой силе. Принимая во внимание очень скудные силы пехоты, а также нехватку резервов, дальнейшие значительные потери живой силы предоставляются недопустимыми». В связи с этим Кюхлер отдал приказ придать каждой пехотной дивизии по танковой роте34. 30 августа Кюх­лер сообщал командованию группы армий «Север», что «потери унтер- фицеров значительно превосходят допустимые нормативы для марше­вых батальонов. До недавнего времени в составе батальона на 1000 человек приходилось всего 15 унтер-офицеров... Именно на них возла­гаются основные задачи по поддержанию в войсках сплоченности, дис­циплины и чувства товарищества». Кюхлер просил командование дать распоряжение о скорейшем возвращении раненых унтерфицеров после их выздоровления по возможности на места их прежней службы35.
Приказ № 1 по группе армий Север 29 августа 1941 г. по поводу окружения города Ленинграда также недвусмысленно отражал пози­цию командующего группы армий относительно средств борьбы за Ленинград и тех задач, которые ставились перед отдельными соедине­ниями на ближайшую перспективу. Как явствует из документа, речи о штурме Ленинграда в нем не шло. Лееб надеялся, что под давлением немецких войск город падет и в его занятии вермахт примет минималь­ное участие. Если же этого не случится, и защитники Ленинграда будут продолжать оказывать сопротивление, то Ленинград следует блокиро­вать.
В частности, в приказе Лееба говорилось:
«...1) При достижении границы Ленинграда (приказ по армии .М> 5 о наступлении, 1а Л!> 1960/41 командующего армией от 21 августа 1941 г.) следует, по мере возможности, продолжить наступ­ление с целью окружения города (здесь и далее курсив наш И.Л.).
Следующей целью наступления является по-прежнему рубеж между Шлиссельбургом и Ивановским с форсированием Невы и выходом на рубеж Ижора-Детское Село-Нулково—Урицк.
В дальнейшем, если будет позволять ситуация, сузить кольцо до рубежа близ Пороховых Александровское-Куичнно-Урпцк.



  1. увеличение разраничительнон линии между 16-й армии (группа Шмидта) и 4-и танковой армией: станция Владимирская (16) Гукколово (16) — течение ручья между Детским Селом и Пулково; граница между 4-я танковой армий и 18-й армией будет обозначена позднее.
  2. группа Шмидта 16-й армии на участке Невы захватывает платцдарм — благоприятные штольни у Добровки и островки, а также элскторостаицию под Дубровкой. Она ведет наблюдение за южным берегом Ладоги до устья Волхова, а также обеспечивает подход 18-й мотопехотной дивизии к Волховстрою на участке между Волховом и Волховстроем. Кроме того, она ведет разведку в районе Волховстроя.

После приведения в боевую готовность необходимого количества живой силы, группа форсирует Неву в направлении юго-восточ­ного фронта под Ленинградом. Командование группы армий остав­ляет за собой право принятия решения о начале наступления.
16-я армия в срочном порядке оснащает группу Шмидта достой­ным количеством инженерных средств (для форсирования Невы) в районе Дубровки и Островков.
Линней разграничения с финскими войсками предложена ж.д. ветка между станциями Борисово-Пороховые...



  1. 4-я танковой армии надлежит до подхода 18-й армии выйти на рубеж до Урицка и оборонять свой левый фланг....

С сужением кольца вокруг Ленинграда и подходом 1Н-и армии будет происходить высвобождение сил. Танковая армия в первую очередь высвобождает моторизованные части, которые могут быть использованы для развития наступления в направлении низовьев Волхова и соединения с финскими войсками в районе Свири на востоке Ладожского озера.
При занятии Ленинграда следует рассчитывать в первую оче­редь на главное командование военно-воздушных сил, полицейскую дивизию СС, и еще одну дивизию, которая будет назначена позднее, вероятно, из состава 18-й армии.
5) 18-я армия продолжает наступление в восточном направлении своим правым крылом на Проковсипо....
6) Ведение боевых действий на подступах к Ленинграду ...В случае, если фанатично настроенная часть населения будет оказывать существенное сопротивление, необходимо, по возможно­сти, обходить такие промышленные города как Колпппо и проры­вать оборону (ударами) с тыла или же окружать их и оставлять незанятыми.
Что же касается самого Ленинграда, то в случае, если он будет оказывать сопротивление, наступления силами пехоты не будет проводиться.
Город следует окружить и отрезать от подвоза продоволь ствия. Находящиеся в зоне досягаемости военные цели и склады подлежат уничтожению. Источники электроэнергии (Волховст- рой и Дубровка) подлежат отключению. П случае, если они (источники) находятся вне зоны прямой досягаемости, их следу­ет разрушить ударами с воздухами или же силами артиллерии. Кроме того, следует продолжить бомбежки и артобстрелы города»"'
Таким образом, суровая правда рассматриваемого периода противо­стояния под Ленинградом состоит в том, что в конце августа силы обеих сторон были практически полностью истощены. Немецкая армия без дополнительной поддержки за счет других направлений не могло рас­считывать на успех, несмотря на развитие негативных тенденций как в среде военно-политического руководства Ленинграда, так и защитников и населения Ленинграда.
По мере стабилизации фронта под Ленинградом и нарастания угрозы под Москвой внимание Сталина естественным образом переключилось на столицу, оставив на несколько месяцев Ленинград практически один на один с растущим клубком проблем. Конечно, это не означало прекра­щения дипломатических усилий Сталина по фактическому выводу из войны Финляндии, войска которой, как известно, вместе с немецкими войсками блокировали Ленинград. Осенью 1941 г. Сталин неоднократно ставил вопрос перед союзниками о необходимости оказания на Финлян­дию соответствующего давления37 — и оно было оказано. По крайней мере, позиция Вашингтона и Лондона охладила тех в Хельсинки, кто помышлял о большем, нежели возвращение утраченной в ходе советс­кой агрессии 1939-40 гг. территории. В начале сентября 1941 г. Черчилль писал Сталину:
«Мы окажем любое возможное давление на Финляндию, включая немедленное заявление, что объявим ей войну, если она будут продвигаться за старые границы. Мы просим Соединенные Штаты предпринять все необходимые шаги, чтобы повлиять на Финлян­дию»38.
Намерение Сталина бороться за Ленинград до последней возможно­сти отнюдь не было безрассудством. Он не исключал возможности поражения и, более того, предпринимал профилактические меры. Как показывают документы ГКО, эти меры были стандартными для всех городов, которые мог захватить противник49. Несмотря на то, что 10 сентября в Ленинград прибыл новый командующий фронтом генерал армии Г.К.Жуков, 13 сентября туда же с особой миссией прилетел заместитель наркома внутренних дел В.Н. Меркулов, имевший мандат ГКО № 670 на проведение специальных подготовительных мероприятий на случай сдачи Ленинграда.
Один из лучших российских историков блокады Ленинграда А. Дзенискевич в одной из своих многочисленных работ подробно рассмотрел вопрос о том, что было сделано властями на случай сдачи города и пришел к выводу, что «...для версии о подготовке к уничтоже­нию всего Ленинграда места не остается. Эта задача была невыполнима и ее никто перед собой (курсив наш - НЛ.). как видим, не ставил»40. На самом деле Сталин отнюдь не был сентиментальным человеком. Логика бескомпромиссной борьбы определяла все его поведение - если город}' суждено пасть, его надо в максимальной степени разрушить. Лучшим доказательством этого является документ, выданный ГКО В.Н. Мерку­лову 13 сентября 1941 г.41
В тот де день заместитель наркома ВМФ И.С. Исаков представил Верховному Главнокомандующему план мероприятий на случай вынуж­денного отхода из Ленинграда. Все корабли военного флота, торговые, промысловые и технические суда подлежали уничтожению путем взры­ва и затопления. Целью уничтожения было, во-первых, недопущение использования судов и кораблей противником, во-вторых, воспрепят­ствование возможности плавания судов противника в районе Кронш­тадт-Ленинград и использования им фарватеров, рейдов, гаваней, кана­лов и ковшей. Уничтожение должно было производится по строго пос­ледовательному плану после сигнала Главного Командования. В докладе указывались мероприятия по организации подготовки, назывались от­ветственные исполнители, определялась техника уничтожения, предва­рительные распоряжения, а также порядок оповещения и связь42.
Положение под Ленинградом оставалось чрезвычайно напряжен­ным. Сталину казалось, что даже с прибытием в Ленинград Жукова Военный Совет фронта по-прежнему не проявляет должной жесткости.
22 сентября 1941 г. Жукову, Жданову, Кузнецову и Меркулову он напра­вил приказ, в котором говорилось:
«Согласно слухам, подлые немцы, наступающие на Ленинград, посылают перед своими войсками стариков, женщин и детей из оккупированных областей в качестве делегатов к большевикам с просьбой сдать Ленинград и заключить мир.
Говорят, что среди ленинградских большевиков есть люди, которые считают неуместным применять оружие в отношении такого рода посланцев.
Если такие люди вообще есть среди большевиков, то их, по- моему, надо искоренить, поскольку они опаснее фашистов. Я советую не сентиментальничать, а бить врага и его помощников, будь то добровольцы или нет.
Борьба идет жестокая. В первую очередь поражение потерпит тот, в чьих рядах появится паника и нерешительность. В падении Ленинграда будут виновны те, кто допустит в наших рядах нерешительность. Уничтожайте немцев и их пособников, поскольку они одно и то же, что и немцы.
Уничтожайте врагов, являющихся таковыми добровольно или нет. Никакой жалости по отношению к немцам, этим извергам; никакой пощады к их посланцам, поскольку они одно и то же, что и немцы.
Прошу ознакомить с этим приказом всех командиров п комисса­ров дивизий и полков, Военный Совет Балтийского Флота, коман­диров и комиссаров всех соединений флота»".
Жуков, Жданов, Кузнецов и Меркулов не только без промедления довели приказ до сведения всего личного состава Ленфронта, но и усилили его, дополнив требованием «немедленно открывать огонь по всем лицам, приближающимся к линии фронта и препятствовать их приближению к нашим позициям. Не допускать ведения переговоров с гражданским населением»44.
Ценой неимоверных усилий и в результате принятия ряда драконов­ских мер45 Жукову удалось стабилизировать фронт. Большего, однако, из-за отсутствия поддержки со стороны 54-й армии маршала Кулика добиться не удалось. 26 сентября 1941 г. Ставка приняла решение тихо сменить командование 54-й армии и назначить на должность командарма М. Хозина, который в то время был начальником штаба Ленфронта46. Однако на просьбу Жукова вместо Хозина «сейчас же выслать самолетом (генерала) Анисова», начальник Генерального Штаба маршал Б. Шапош­ников ответил отказом, предложив найти начштаба «временно у себя». Не возымели действия и дальнейшие уговоры Жукова:
«...Прошу дать хорошего начальника штаба ...Очень прошу дать хорошего начальника штаба, т.к. с управлением здесь очень


 

«Вам дан срок в несколько дней. Если в течение нескольких дней не прорветесь на восток, вы загубите Ленинградский фронт и население Ленинграда, — заявил Сталин. -... Надо выбирать между пленом, с одной стороны, и тем, чтобы пожертвовать несколькими дивизиями, повторяю, пожертвовать и пробить себе дорогу на восток, чтобы снасти наш фронт к Ленинград. Вы рассуждаете так, будто есть еще какой-то третий путь. Никакого третьего пути не существует. Либо плен и провал всего фронта, либо не останавливаться ни перед какими жер­твами н пробить себе дорогу на восток... Повторяю, времени осталось мало. Сидеть и ждать у моря погоды не разумно... Повторяю, времени у вас осталось очень мало. Скоро без хлеба останетесь. Попробуйте из разных дивизий выделить группы охотников, наиболее смелых людей, составьте один или два сводных полка и объясните всем им значение того подвига, который требуется от них, чтобы пробить дорогу. Возможно, что эти сводные полкн смелых людей потянут за собой и остальную пехоту. Все. Если не согласны или есть какие сомнения, скажите прямо»51.
Решение о доставке продовольствия в Ленинград (№871сс) ГКО принял значительно позднее — лишь 9 ноября 1941 г. Странным было и то, что мероприятие планировалось всего на 5 дней. На Главное Управление гражданского флота возлагалась задача, начиная с утра 10 ноября и до 14 ноября включительно выделить 24 транспортных само­лета «Дуглас» дополнительно к 26-ти работающим на Ленинградской линии с тем, чтобы ежедневно по доставке продовольствия в Ленинград и вывозу обратно ценных грузов работали 50 «Дугласов» (магия круг­лых цифр — НЛ.). Каждый самолет должен был делать в день в среднем не менее полутора оборотов. Перед ВВС была поставлена задача выде­лить в те же сроки 10 самолетов ТБ-3 для транспортировки продоволь­ствия в Ленинград и ценных грузов из Ленинграда, «при условии ежед­невного оборота каждого самолета не менее одного оборота в день», а также организовать прикрытие с воздуха истребительной авиацией. Пятидневный план перевозки в Ленинград продовольствия устанавли­вался в количестве не менее 200 тонн в день и включал следующие продукты: 1) концентратов — каша пшенная и гороховый суп —135 тонн: 2) колбаса копченая, свинина копченая - 20 тонн; 3) сухое молоко, яичный порошок — 10 тонн; 4) масло сливочное — 15 тонн; 5) комбижир, масло топленое - 20 тонн. На Военный Совет Ленфронта возлагалась задача обеспечения быстрой разгрузки прибывающих самолетов и бы­строй погрузки их для отправки обратно52.
Идея использования «Дугласов» для снабжения Ленинграда вызыва­ло неодобрительную реакцию Сталина, считавшего его «нецелевым». Несмотря на доводы А. Микояна и секретаря Ленинградского горкома
ВКП(б) А. Кузнецова в пользу продолжения доставки продольствия в Ленинград по воздуху, Сталин с ними не согласился53.
Вопреки устоявшемуся в литературе мнению, именно Г. Маленков, ставший впоследствии одним из вдохновителей «ленинградского дела», в ноябре — декабре 1941 г. был тем кремлевским чиновником, который, по поручению Сталина, находился в постоянном контакте со Ждановым по вопросам продовольственного положения в городе. 16 ноября 1941 г. Маленков интересовался ходом доставки в Ленинград продовольствия на "Дугласах" и ТБ-3 ("есть ли жалобы по этим вопросам?") А.А. Жданов ответил, что «продовольствие на «Дугласах» получаем, однако, не в том количестве, которое было установлено ГКО. «Дугласы» получили еще не все. Для того, чтобы ускорить оборот «Дугласов» и делать не менее двух рейсов "Дугласов" в день мы решили возить "Дугласами" продовольствие из Новой Ладоги...»54
Тем временем в Ленинграде уже начался голод. Спецсообщения УНКВД ЛО свидетельствовали о резком ухудшении настроений с конца ноября. Стараясь найти выход из положения. Военный Совет Ленф­ронта предложил использовать для подвоза продовольствия и других грузов лед Ладоги. 22 ноября 1941 г. трасса была успешно опробована, и в ГКО поступила просьба разрешить ее эксплуатацию. После перего­воров А. Микояна с командующим Ленфронтом Хозиным и Ждановым, в ходе которых была уточнена пропускная способность дороги, вопрос был передан на утверждение Сталину, который, хотя и санкционировал это предложение, но высказал сомнение в возможности его реализации, сделав пометку на документе: «Предупреждаем Вас, что все это дело малонадежное и не может иметь серьезного значение для Ленинградско­го фронта»55. Как известно, именно ледовая дорога сыграла решающую роль в снабжении города зимой 1941-1942 гг. и в эвакуации населения56. Это позволило к весне 1942 г. сосредоточить в городе двухмесячные неприкосновенные запасы продовольствия и переходящие запасы в пре­делах 6-8 дней. Однако даже в условиях тяжелейшего кризиса и слож­ностей, связанных с накоплением сил с целью прорыва блокады Ленин­града, Москва забирала значительную часть производимой военной продукции у выдыхающегося города.
20 ноября 1941 г. ГКО принял постановление № 927сс «О производ­стве минометов в Ленинграде», в котором поддерживалась инициатива Военного Совета Ленфронта о производстве в Ленинграде в декабре 1941 г. 400 штук 120-мм минометов, 1300 шт. — 82-мм минометов, и 2000 шт. 50-мм минометов. ГКО в п.З. своего решения записал: «Пред­ложить т. Кузнецову 50 процентов минометов из декабрьского произ­водства отправить из Ленинграда в адрес ГАУ НКО»57.
6 H. Ломагин. Т. I.
Четвертый разговор Сталина с руководителями Ленфронта состоялся 1 декабря 1941 г. Еще совсем недавно Сталин предлагал ленинградскому руководству полагаться только на собственные силы, и более того. Военный Совет Ленфронта по инициативе Москвы принял решение о передаче в центр части производимого в Ленинграде вооружения. Те­перь же Сталин стал высказывать Жданову претензии. Жданов, в свою очередь, решил подстраховаться на случай возможной военной неудачи и вину за недостаточно быстрое развитие наступления возложил на командование 80-й стрелковой дивизии. Как явствует из приговора по делу комдива и комиссара дивизии58, состав преступления состоял в невыполнении устного приказа в виде высказанного за несколько часов на начала операции сомнения в ее успешном исходе. В любом случае, очевидно, что если операция была столь значима для фронта (а в приговоре речь шла ни много ни мало о «прорыве блокады противни­ка»), Военный Совет мог и должен был заранее обеспечить действенный контроль за дивизиями, на которые возлагались основные задачи. Это­го. однако, сделано не было. Кроме того, в приговоре нет ни слова о конкретном участке фронта, на котором должен был осуществляться этот прорыв, не приведены свидетельства отдачи приказа и сроки его выполнения и т.п. Жданов решил быстро судить командование, дабы обеспечить себе алиби. Характерно, что Сталин даже не удосужился расспросить об обстоятельствах дела и лишь со слов Жданова санкцио­нировал расстрел командира и комиссара дивизии59.
В последней декаде декабря 1941 г., в очень тяжелый для ленин­градцев период, на связи в ГКО с руководством Ленфронта находился Г.М. Маленков. Изо дня в день во время своих разговоров с Хозиным и Ждановым он задавал один и тот же вопрос - о положение с хлебом. 24 декабря Жданов и Хозин информировали Москву о том, что в течение дня по ледовой дороге из Новой Ладоги в город впервые поступило большое количество хлеба - 669 тонн. В ответ на просьбу Жданова направлять хлеб на Тихвин, Маленков заверил, что «немедленно меры примем. Хлеб будет доставлен»60. 25 декабря на вопрос Маленкова: «Как обстоит дело с хлебом?», А.А. Жданов, выдавая желаемое за действительное (информация о массовой смертности населения и случа­ях каннибализма была известна Сталину и членам ГКО) рапортовал:
«С сегодняшнего дня решили прибавить но 100 гр. рабочим и 75 гр. всем остальным. А всего будут получать и уже получают 300 гр. рабочие и 200 гр. — остальные. В городе настоящий праздник, только просим, чтобы нас пе подвели с подачей хлеба и с 1 января просим, чтобы нам подавали из расчета 800 тонн в день муки. Требуется скорейшее восстановление железной дороги, чему мы помогаем. И еще просим доставлять нам автогорючсс, которого у нас нет. Телеграмму по этому вопросу вчера дали т.Микояну.


 

Маленков: «Сколько хлеба по Ладоге перевезли вчера и сегодня? Насчет горючего меры приняты».
Жданов: «Вчера около 700 тонн. Сегодня данных еще нет, но не меньше этого будет».
Маленков: «Хорошо. У меня все. Спешите с занятием западного берега р. Волхов».
Жданов: «Хорошо. Все меры принимаем. Отлично понимаем значение»61.
В январе 1942 г. была восстановлена железная дорога Тихвин — Волхов и подвоз продовольствия к Ладоге увеличился. Однако, по данным УНКВД, в первой половине января 1941 г. кроме муки никакие продукты питания в Ленинград не поступали. Завоз в город продоволь­ствия, начавшийся 16 января 1942 г., не обеспечивал полного отовари­вания продовольственных карточек. Произведенное еще 24 ноября 1942 г. увеличение норм выдачи хлеба (400 г - рабочим. 300 г — служащим, 250 г иждивенцам и детям) при ограниченной выдаче других нормиро­ванных продуктов не привело к улучшению положения населения. Все это привело к резкому росту антисоветских настроений и прямым обви­нениям власти в том, что происходило в Ленинграде62.
К середине февраля по решению ГКО была построена железнодорож­ная ветка Войбокало-Кобона. подводившая поезда вплотную к Ладоге. В начале апреля ГКО утвердил план суточного грузооборота через Ла­догу, предполагавший завоз в город продовольствия, боеприпасов и другой необходимой продукции, а также эвакуацию гражданского насе­ления и раненых. В отличие от осени 1941 г., весенняя навигация оказалась успешной.
В конце апреля 1942 г. ГКО поддержал обращение Военного Совета Ленфронта с просьбой о прокладке по дну Ладожского озера трубопро­вода для транспортировки горючего. Трубопровод был построен к сере­дине июня и позволил ежедневно доставлять в Ленинград по 300-400 т горючего. Важное значения для улучшения коммуникаций Ленинграда имела прокладка по дну Ладоги электрокабеля от Волховской ГЭС — в сентябре 1942 г. город получил электроэнергию. Таким образом, в 1942 г. ГКО уделял большое внимание проблемам Ленинграда и дос­таточно эффективно их решал. Инициативный характер поведения Крем­ля в отношении Ленинграда отмечал и Жданов. На заседании ГК ВКП(б) 6 июля 1942 г., посвященном вопросу превращения Ленинграда в воен­ный город, А.А. Жданов признал, что инициатива в постановке вопроса о сокращении несамодеятельного населения принадлежала Москве («ЦК считает, что для этой цели нам в Ленинграде более 800 тысяч народа иметь нецелесообразно»)63 :
«В ЦК партии, лично товарищ Сталин перед нами ставит таким образом вопрос. Он говорит нам: снабжение Ленинграда сейчас не вполне надежное, т.к. базируется на одной коммуникации. Если вы хотите, чтобы у вас люди не страдали так, как страдали ату зиму, многие и умерли, если вы хотите, чтобы ваша армия п тыл жили лучше, чем сейчас, если вы хотите, наконец, чтобы у вас было больше войска...ставится вопрос...: усилить оборону Ленинграда ... означает, во-первых, дать больше войска...»61.
Вывоз 300 тыс. человек А.А. Жданов в условиях блокады назвал задачей «не совсем сложной», а главным препятствием ее реализации счел отсутствие возможности планировать проведение этой операции. Второй проблемой в связи с предстоявшей эвакуацией, по мнению Жданова, было нежелание части ленинградцев уезжать из Ленинграда. «Лето началось, огород засеяли, хлеб ввозим. Военный Совет обеспечил, видимо у Жданова, — скромно о себе в третьем лице заметил хозяин Смольного, - все спланировано, так и пойдет дальше».65 Обращаясь к членам бюро ГК, Жданов заявил, что неспособность руководителей убедить людей уехать будет означать то, что «вы на себя, дорогие товарищи, берете все гарантии за то, что Ленинград не будет под бом­бежкой. что коммуникация не будет перервана и т.д... Военный Совет не берет такую гарантию (выделено нами — Я.Л.)». Урок зимы 1941-42 гг. пошел Жданову впрок.
Вместе с тем, советское руководство стремилось скрыть масштабы трагедии, произошедшей в Ленинграде. В ответ на просьбу английс­кого посла Керра, высказанную В.Молотову 24 ноября 1942 г., о том. чтобы советское правительство разрешило известному писателю и журналисту Александру Верту посетить его родной город Ленинград и в течение недели собрать материалы для книги, «которая стала бы очень волнующим произведением и представляла бы ценность для всего мира», В. Молотов заявил, что «пока мы воздерживаемся от описаний трудностей, пережитых Ленинградом. Только в очень ограни­ченном размере эти трудности были отражены в кино и в печати...»66 Лишь в 1944 г. А. Верт, Г. Солсбери и еще несколько журналистов смогли посетить город на Неве, что явилось для них началом работы над созданием остающихся до сих пор лучшими на Западе произведений о блокаде Ленинграда.


 



В начало
часть 3

Второй, не менее, а, может быть, и более значимый вопрос, который требует ответа, связан с объяснением причин нераспорядительности власти в первые месяцы войны в сфере эвакуации гражданского населе­ния. Конечно, до середины июля никто не мог предположить, что немец­кая армия вскоре окажется у стен Ленинграда. Но все же остается открытым вопрос о том, можно ли было физигсски, т.е. при том количе­стве подвижного состава, который выделялся Ленинграду наркоматом путей сообщения, кроме эвакуируемых предприятий, обеспечить вывоз женщин и детей? Ставило ли ленинградское руководство перед Стали­ным и наркомом Кагановичем вопрос о предоставлении дополнитель­ных возможностей с целыо эвакуации населения? Почему даже те ресур­сы, которые имелись, не были использованы полностью — известно множество примеров неспособности власти реализовать план по эваку­ации под предлогом того, что население «само отказывается» уезжать из города? При этом сразу же отметим, что принудительная эвакуация в отношении граждан, не отнесенных к категориям, подлежавшим обяза­тельному административному выселению по политическим мотивам (немцы, финны, члены различных политических партий и т.п.), была бы незаконной69. Для этого необходимо было особое решение ГКО о введе­нии осадного положения70.
Третий вопрос касается комплекса военно-политических проблем, связанных с организацией обороны города летом 1941 г. и попытками прорвать блокаду Ленинграда. Имелась ли в принципе такая возмож­ность. и если да. то почему она не была использована? Не преувеличена ли роль А.А. Жданова, о которой упоминается в ряде книг авторов, имевших возможность его наблюдать в Смольном осеныо-зимой 1941 г., в обороне Ленинграда?71
Функции власти в условиях войны существенно изменились. На первое место вышли проблемы обеспечения национальной безопаснос­ти, мобилизации и использования ограниченных ресурсов, большая часть которых перераспределялась для решения военных задач. Исклю­чительно важное значение имела также информация как общего харак­тера о положении на фронте и в стране, так и в мире в целом. От обладания информацией зависела правильность принимавшихся реше­ний, а также выбор стратегии выживания в условиях блокадного Ленин­града — шла ли речь об эвакуации, трудоустройстве на продолжающие работать предприятия или же стремлении уйти в армию. Последнее, как это ни парадоксально звучит, было одним из способов вырваться из умирающего города зимой 1941-42 гг.
В условиях войны право на получение информации было предостав­лено очень узкому кругу лиц, число которых не превосходило 25-30 человек, входивших в военно-политическое руководство обороной Ле­нинграда и органы разведки72, а также представлявших в Ленинграде ГКО. Все остальные, включая представителей среднего звена партийно- советского аппарата, получали дозированную информацию. Случаи не­санкционированного получения информации, в том числе прослушива­ния передач иностранного радио, фиксировались и пресекались".


А.А.Жданов

До начала войны с Германией А. Жданов почти все время находился в Москве74 и по кругу возложенных на него обязанностей был москвичом в не меньшей степени, чем ленинградцем. Естественно, что в городе в его отсутствие большую часть вопросов приходилось решать другим секре­тарям ГК - А.А. Кузнецову и Я.Ф. Капустину, а также председателю Ленгорисполкома П.С.Попкову. Не проявлял себя А.Жданов и в годы войны, полагаясь по-прежнему на тех же лиц. а также на военных и начальника УНКВД ЛО П.Кубаткина, прибывшего в Ленинград во вто­рой половине августа 1941 г. Примечательно, что нападение Германии на СССР застало А.Жданова на отдыхе на юге, и Ленинград в течение первой недели войны был без своего партийного руководителя. Лишь 1 июля 1941 г. состоялось заседание комиссии по вопросам обороны Ленинграда под председательством А.А. Жданова75.
Всплески активности происходили, как правило, после нелицепри­ятного общения со Сталиным, особенно в августе и осенью 1941 г. Со временем Жданов стал еще более пассивным. Кубаткин доносил заме­стителю наркома НКВД СССР В. Меркулову в 1943 г., что «основной охраняемый в связи с плохим состоянием здоровья часто выезжает на дачу за черту города»76, в то время как члены Военного Совета Ленф­ронта А.А. Кузнецов, секретарь Обкома ВКП(б) Т.Ф. Штыков и П.С. Попков нуждались в охране в связи с их частыми поездками в прифронтовую зону и на фронт77. Это, тем не менее, не меняло номи­нального места А.А. Жданова в руководстве обороной города. Являясь Секретарем ЦК, а также первым секретарем Ленинградского городского и Областного комитетов партии, он играл ключевую роль в отношениях с Москвой и оставался первым лицом в иерархии военно-политического руководства города-фронта. Первенство Жданова никогда не оспарива­лось, и более того, именно к нему как к верховному судье обращались за поддержкой в случае возникновения споров и разногласий другие члены Военного Совета, включая командующего фронтом. Пожалуй, единственный прецедент, когда прерогативы Жданова как члена Воен­ного Совета фронта, имеющего право сноситься с Наркоматом обороны и правительственными учреждениями, были поставлены под сомнение, имел место в мае 1942 г. в связи с обсуждением вопроса о статусе Военного Совета Ленинградской группы войск. Проблема состояла в том, что командование Ленфронта находилось в Малой Вишере. т.е. вне Ленинграда, в то время как члены Военного Совета А.А. Жданов и А.А.Кузнецов по-прежнему находились в Смольном. Критический мо­мент наступил в конце мая 1942 г., когда командующий фронтом М.С. Хо- зин73 стал отдавать приказы принципиального характера и общаться с Москвой, минуя Смольный. Кроме того, ленинградское руководство настаивало на предоставлении всех материалов из Москвы, адресован­ных Военному Совет)' фронта. Наконец, А.А. Жданова и А.А. Кузнецова не устраивало и то, что командование фронтом без предварительной договоренности с ленинградским руководством осуществляло «заим­ствования» из скудных городских ресурсов.
М.С. Хозин, А.И. Запорожец и П.А. Тюркин получили беспощадную отповедь Жданова, в своем письме, в частности, отметившего с сарказ­мом и безусловным чувством собственного превосходства:
«...Не предлагают ли нам, ленинградцам, порвать с центральны­ми учреждениями? Выходит, что это так. Но это же политически и принципиально грубейшая ошибка. Да разве фронтовое управ­ление может, сидя вне Ленинграда, взять на себя ответственность за повседневное руководство Ленинградом?! Как могли возник­нуть такие предположения?... Мы не могли даже предполагать, что у т. Хозииа, прекрасно знающего обстановку п специфику нашей работы, возникнут такие предложения»71*.
Жданову достаточно легко удалось отбить инициированную А.И. За­порожцем атаку и отстоять свое положение полноправного члена Воен­ного Совета Ленфронта. Безусловно, даже если бы эти попытки были продолжены, он с легкостью мог бы апеллировать к Сталину с целью восстановления статус-кво. Эта история имела продолжение, правда, теперь уже в связи с конфликтом между командующим Ленфронтом М.С. Хозиным и членом Военного Совета А.И. Запорожцем. 3 июня 1942 г. М.С. Хозин направил А.А. Жданову письмо, в котором излагал свое видение причин разлада в Военном Совете фронта. Этот документ интересен и тем, что в нем командующий Ленфронтом М.С. Хозин достаточно откровенно пишет о некоторых аспектах своей личной жиз­ни, о привычках и слабостях, а также об отношениях с членами Воен­ного Совета, которые в условиях тяжелейшего положения под Ленинг­радом не позволяли командованию сконцентрироваться на решении военных задач. Иными словами, голова командующего, да и, вероятно, остальных членов Военного Совета была занята не тем, на что вправе были надеяться жители блокадного города.
Нелишне также напомнить, что генерал-лейтенант М.С. Хозин был протеже Г.К. Жукова, который взял его и генерал-майора И.И. Федю- нинского с собой в Ленинград в самый тяжелый момент обороны города в сентябре 1941 г. М.С. Хозин сначала стал начальником штаба фронта, а с конца октября 1941 г. командующим фронтом, сменив на этом попу И.И. Федюнинского. Именно на нем, М.С. Хозине, лежала тяжелейшая задача прорыва блокады Ленинграда, с которой, как известно, он не справился. Итак, вот это письмо, текст которого дан без изменений:
Дорогой Андрей Александрович!
Шлю иривег и наилучшие пожелания. Получил Ваше письмо личное и письмо с надиром за неправильно запятую позицию в отношении Ленинградской группы, в адрес нас четверых. Все это правильно и получилось это потому что я как говорят не дотопал до существа предложенного проекта постановления, который раз­рабатывался Запорожцем и Стельмах.
Теперь я хочу Вам написать следующее:
Мне известно что Запорожец звонил Вам и писал Вам а также н в Москву с предложением разобрать поведение Командующего обвинил меня в бытовом разложении. Что дома мол у меня на квартире бывают телеграфистки Травина и другая даже фамилию сам не знаю. Да раза два-три были смотрели кино в присутствии остальных людей. И в этом ничего не вижу чтобы хоть краем походило на разложение.
Как Вы знаете эти девушки в Ленинграде всегда обсуживали наши переговоры и еще другая Надя. Они хорошие работницы и конечно я к ним благосклонно относился и отношусь.
Это оказывается если по человечески относиться к маленьким работникам по Запорожцу является неэтичным. По меньшей мерс это низко и подло кто так позволяет.
С чего собственно говоря началось дело? А вот с чего. Как то на одном из переговоров Травина не соблюла последовательность ио чинопочитанию и передала, что у аппарата т. Хозин, Тюркии. Запорожец, Кочетков, тогда как надо было сказать т. Хозин, Запорожец, Тюркии, Кочетков. Эту «ошибку» Запорожец возвел в политику и без моего ведома отдал приказ: «чтоб я больше не видел этих девок, что они здесь по телефону политику строят «. Я полагаю, что Вы поймете всю беспринципность такой постановки вопроса...
После этого начали этих девушек таскать от большого до малого комиссара. Я считаю, что это неправильно и неверно. Догадываюсь, что в этом вопросе неправильную линию занимает начальник особого отдела Мельников, который большую часть времени бывает у Запорожца и все о чем-то совещаются. Это дело гоже не случайно причиной к этому послужило то, что я как то на одном Военном Совете когда мы обсуждали оперативные вопросы, при­шел Мельников и открыл двери. Я ему сказал вежливо: «т.Мель­ников, подождите несколько минут. Кончу заседание и тогда я Вас вызову». Очевидно ему это не понравилось и он после этого закусил удила и долгое время ко мне совсем не заходил. Л по работе этот человек нисколько не лучше Куприна если не сказать больше. Изменников родины в частях много, а кого поймают, хлопочет. В тылу много шпионов, диверсантов, а надле­жащей борьбы не организовано. Второй вопрос бытового разложе­ния, что Командующий много расходует водки. Лично я никогда и нигде не говорил, что я непьющий. Выпиваю перед обедом и ужином иногда две иногда три рюмки, ну кто-нибудь бывает гоже угостишь. Я считал и считаю это нормальным явлением и никогда в жизни не был пьян и им не буду. Все это вместе взятое ставит передо мной вопрос: В чем дело? Если я не хорош, как Коман­дующий тогда надо судить по деловым качествам и если так, то в интересах Родины готов всегда уйти на менее ответственную работу и уступить место более способному, а в таком положении я далее оставаться не намерен. С Запорожцем работать после всех этих кляуз я не могу. Поверьте что в моих глазах он потерял всякий авторитет. Если хотите я на пего после этих подлостей п интриг вокруг меня не хочу и не могу спокойно смотреть. Тем более он является организатором и вдохновителем противопостав­ления Ленинграду. Вот все о чем я хотел Вам написать, и получить совета и помощи. С этим письмом по Вашему усмотрению можете ознакомить А.А. Кузнецова, Штыкова.
С Коммунистическим приветом Уважающий Вас М.С. Хозин
3.6.42
М.Вишера80
Конфликт М.С. Хозина с А.И. Запорожцем завершился тем. что находившийся в должности командующего М.С. Хозин в июне 1942 г. был назначен командующим 33-й армией, в то время как Запорожец остался на прежней должности.
На протяжении всей войны Жданов демонстрировал качества пред­ставителя высшей партийной элиты, расходуя оставшиеся у него силы на то, что он умел делать лучше всего — занимался «общеполитическими вопросами», не вникая в суть конкретных неотложных задач. Если пассивность А.А. Жданова в первые дни войны можно было объяснить молчанием Сталина, то впоследствии (как уже отмечалось ранее), она вызывала законное недовольство Кремля.


 

обороны Ленинграда за 25-27 августа 1941 г. свидетельствуют об энергич­ной деятельности по подготовке города к защите, мобилизации для этого всех имевшихся ресурсов, создании и вооружении батальонов народного ополчения, форсировании фортификационных работ и ук­реплении порядка в Ленинграде*4. Во всех заседаниях Военного Совета обороны Ленинграда принимали участие Жданов и Ворошилов. Вместе с тем, очевидно, что Жданов просчитывал самые худшие варианты развития событий и предпринимал соответствующие меры. Однако фор­мальная инициатива в постановке вопроса о возможности сдачи Ленин­града исходила из Москвы, которая санкционировала проведение в городе спецмероприятий на случай сто захвата немцами. Примечатель­но, что уже после стабилизации фронта 25 октября 1941 г. по решению Горкома ВКП(б) была создана нелегальная партийная организация, основная задача которой состояла в осуществлении и руководстве «на­родным мщением немецким оккупантам на основе широко развернутой и действенной политической работы в тылу врага» в случае сдачи Ленинграда85.
Непосредственной опасности городу в этот период времени не было. Несмотря на рост антисоветских настроений, УНКВД полностью конт­ролировало ситуацию в Ленинграде, но сохранялась потенциальная уг­роза переброски дополнительных немецких соединений под Ленинград в случае взятия Москвы. Ленинградское руководство прекрасно знало о решении ГКО эвакуировать из столицы важнейшие правительственные учреждения, а также о панических настроениях и бегстве населения из Москвы, начавшегося 16 октября.
Еще одним свидетелем поведения А.А. Жданова в наиболее сложное для Ленинграда время был бывший помощник Г.М. Маленкова Д.Н. Су­ханов, который в августе - сентябре 1941 г. сопровождал своего шефа, прибывшего в составе Комиссии ГКО СССР вместе с Молотовым В.М., адмиралом Флота Кузнецовым Н.Г., Командующим ВВС Жигаре- вым П.Ф., Командующим артиллерией Вороновым Н.Н. в Ленинград «по поводу выяснения дошедшего до Сталина сообщения о намерении Ворошилова К.Е. готовить к сдаче Ленинград противнику и переходу к партизанской борьбе». Как вспоминал Д.Н. Суханов:
«... в результате выяснения обстановки в Ленинграде, Вороши­лов К.Е. был отстранен от командования фронтом и ему было поручено заняться штабом партизанского движения в Москве, а в Ленинград прибыл Жуков Г.К. и приступил к наведению порядка в обороне города, при этом наибольшую помощь и активное взаимодействие Жуков Г.К. встретил не со стороны Жданова А.А. (находившегося частенько в специально сооруженном во дворе Смольного бункере, принимая горячительные напитки), а со стороны генерала Кузнецова А.Л., который в 1944 г. после снятия блокады был утвержден первым секретарем Ленинградского горкома и обкома ВКП(б), а п 1945 году Секретарем ЦК BKII(6)»Kti.
По мнению одного из бывших ответственных работников Ленинград­ского управления НКВД, А.А.Жданов до войны и во время блокады избегал тесных отношений с НКВД. Его положение в партии позволяло ему уклоняться от участия в работе наркомата внутренних дел даже тогда, когда это было почти невозможно. Что же касется блокадных дней, то несмотря на все сложности управления обороной Жданов, он по-прежнему сторонился УНКВД ЛО. «подставляя вместо себя ...Кузне­цова и Штыкова... Кузнецов бывал часто - чуть не каждый день заезжал за начальником управления на обед». По свидетельству бывшего заме­стителя начальника УНКВД М.Н. Евстафьева, даже когда П. Кубаткин докладывал А.А. Жданову «компромат» на некоторых лиц из его соб­ственной обслуги, Жданов никак не реагировал: распишется и все...»87.
По свидетельству Г.К. Жукова, 10 сентября 1941 г. Военный Совет Ленфронта в его присутствии рассматривал вопрос о мерах, которые следовало провести в случае невозможности удержать город. Однако в результате обсуждения было решено защищать Ленинград до последней возможности88.

Г.К. Жуков

Деятельность Г.К.Жукова в Ленинграде в сентябре-октябре 1941 г. до­статочно подробно изложена в литературе. Этому периоду своей биогра­фии сам маршал впоследствии уделил тринадцатую (что вполне симво­лично для Ленинграда в условиях блокады!) главу своих воспомина­ний89. Не повторяя известных фактов, отметим лишь, что в кратчайшие сроки Г.К.Жукову удалось восстановить управление войсками, укрепить дисциплину, мобилизовать все имевшиеся ресурсы для упрочения обо­роны города. В результате этого немецкое командование не только не смогло взять город40, но и перебросить на московское направление подвижные соединения 4-й танковой группы, что в значительной степе­ни способствовало успешной обороне Москвы. Однако попытки дебло­кировать Ленинград не увенчались успехом. Одной из причин этого была пассивность командующего 54-й армией маршала Г.И.Кулика, не поддержавшего своевременно действия Ленфронта в начале 20-х чисел сентября, когда имелась реальная возможность прорвать блокаду.
Однако добиться стабилизации положения под Ленинградом тоже было крайне тяжело. После того как 16 сентября 1941 г. немцам удалось прорваться к Финскому заливу между Стрельной и Урицком, а 17 сен­тября захватить Слуцк и вклиниться в центр г. Пушкина. Военный Совет
Ленфронта потребовал от командного, политического и рядового соста­ва 42-й и 55-й армий стойко оборонять занимаемые ими рубежи и не оставлять их без письменного приказа. Этот шаг был необходим из-за заметно ухудшившегося морально-политического состояния войск, осо­бенно 42-й армии. Политдонесения Политуправления фронта от 15 и 18 сентября 1941 г. обращали особое внимание на это обстоятельство. О критическом положении на фронте говорило и значительное количество дезертиров. Только с 13 по 15 сентября в городе по подозрению в дезертирстве были задержаны 3566 человек. В связи с этим Военный Совет издал приказ № 0035, обязывавший всех военнослужащих реги­стрироваться в комендатуре. Невыполнившие этот приказ считались дезертирами, а гражданские лица, укрывавшие их, передавалась суду Военного Трибунала.
Наряду с этим устанавливались три заградительные линии южной части Ленинграда и 4 заградительных отряда для проверки всех воен­нослужащих. задержанных без документов91. Приказ Военного Совета № 0040 от 19 сентября 1941 г. «Ни шагу назад» предписывал команди­рам частей и начальникам особых отделов на месте расстреливать остав­лявших во время боя передовую и бегущих в тыл92.
Показателем роста пораженческих настроений был факт «братания» и перехода на сторону противника ряда военнослужащих второй роты 289 артиллерийско-пулеметного батальона 168 стрелковой дивизии, дислоцированной в Слуцко-Колпинском укрепрайоне93. В этих условиях необходимо было принимать самые решительные и жесткие меры, и Жуков это сделал.
5 октября 1941 г. Военный Совет Ленфронта издал приказ, в котором предписывалось строжайшее наказание виновников «братания», а также принимались меры с целью предотвращения подобных фактов в буду­щем. В частности, в нем говорилось:
«... 6) по всем изменникам, пытавшимся совершить предательство, завязывать переговоры с противником и перейти на сторону врага, открывать огонь без всякого предупреждения и уничтожать всеми средствами, 7) командиров и комиссаров подразделении, в которых будут иметь место предательское «братание» и измена, арестовы­вать и предавать суду военного трибунала, 8) ОО НКВД Ленф­ронта немедленно принять меры к аресту и преданию суду членов семей изменников родины... 13) все, кто попустительствует преда­телям и изменникам, будут беспощадно уничтожаться как пособ­ники врага. Приказ довести до командиров и политруков рот»91.
Репрессивная политика на Ленинградском фронте, проводимая его руководством, подчас выходила за пределы действовавшего в то время законодательства. В связи с ростом числа измен начальник Политуирав- ления Балтийского Флота в своей директиве от 28 сентября требовал от подчиненных ему органов «разъяснять всему личному составу кораблей и частей, что семьи краснофлотцев и командиров, перешедших на сто­рону врага и сдавшихся в плен, будут немедленно расстреливаться (кур­сив наш - НЛ.), как семьи предателей и изменников Родины»95. Эта директива, «как незаконная», была отменена лишь в начале 1942 г. Многое из того, что было предпринято командующим Ленфронтом с целью укрепления дисциплины в войсках, являлось своего рода нова­торством и впоследствии применялось на других фронтах, в частности, в ходе Сталинградской битвы.
Деятельность Г.К. Жукова в Ленинграде примечательна еще по одной причине. Именно он постарался закрепить сохранявшиеся в течение всей блокады основы отношений между разными институтами власти и управления, оставив «в наследство» менее сильным, чем он командую­щим фронтом, определенный порядок работы Военного Совета. Этот порядок предусматривал четкую организацию деятельности Военного Совета, унифицированность требований ко всем институтам (партии. Советам, УНКВД, Военной прокуратуре. Военному Трибуналу и др.), которые обращались к нему по делам службы, не отдавая при этом предпочтения ни одному из них. Это, безусловно, было не только эле­ментом дисциплины, но и важнейшим инструментом политики, позво­лявшей военным сохранять свое номинальное «первенство» на протя­жении 1941-44 гг. и как уже отмечалось выше, даже бросать вызов Жданову.
В условиях блокадного Ленинграда одна из опасностей для власти состояла в том, что «повестку дня» работы Военного Совета могло в значительной степени формировать территориальное Управление НКВД. Это было вполне реально не только в связи с ослаблением партийной организации, стабилизацией фронта и объективным возрастанием в этих условиях органов госбезопасности, но и активностью, которую проявлял молодой и амбициозный начальник Управления П.Н. Кубат- кин, ставший после войны руководителем советской разведки. Более того. УНКВД ЛО могло стать исклюгительным каналом информации, на основании которой принимались бы важнейшие военно-политические решения. Этого, однако, не произошло во многом благодаря позиции Г.Г. Жукова. Во-первых, восстановив информационную работу в частях действующей армии и усилив органы разведки и контрразведки, он заложил прочные основы для формирования собственных каналов ин­формации, которые в ряде случаев, давали более точные сведения, чем УНКВД96. Во-вторых, он «приравнял» УНКВД ко всем остальным ин­формирующим органам по весьма формальному моменту, что было закреплено впоследствии специальным Постановлением Военного Сове­та от 8 марта 1942 г., согласно котором)' было запрещено «входить в Военный Совет с записками, справками по вопросам текущей работы, превышающими 3-5 страниц текста на машинке»97.
Добившись стабилизации фронта под Ленинградом и укрепив дис­циплину в войсках, К.К. Жуков не успел решить задачу по прорыву блокады — его военный талант нужен был для того, чтобы отстоять Москву. 6 октября 1941 г. после разговора со Сталиным Жуков получил приказ передать командование фронтом своему заместителю генералу И.И. Федюнинскому и возвращаться в столицу98.
Как выяснилось вскоре, расставшись с Жуковым, ленинградцы, сами того не подозревая, утратили последний шанс вырваться из вражеского кольца, поскольку преемники Жукова оказались недостаточно подготов­ленными для решения столь сложной задачи. У них не было ни опыта, ни знаний, ни воли, ни того таланта, которые были нужны для спасения города. Наконец, их авторитет как в Москве, так и в Смольном был недостаточным для того, чтобы отстаивать нужные фронт)' решения как в плане обеспечения и снабжения, так и притока новых кадров для руководства соединениями и частями фронта. Власть из крепких рук Жукова вернулась к нерешительному и малоиницативному функционеру Жданову, который, очевидно, осенью-зимой 1941-1942 гг. ею тяготился.

А.А.Кузнецов

Как и все, пострадавшие в ходе так называемого «ленинградского дела». А.А. Кузнецов оставался запретной темой для историков в течение нескольких десятилетий. Кроме того, многие архивные материалы, имев­шие отношение к нему, в связи с его арестом и расстрелом были изъяты и уничтожены. Поэтому историкам довольно сложно воссоздать дея­тельность этого, несомненно, выдающегося человека во время войны, показать во всем многообразии его работу в Горкоме партии и в Воен­ном Совете, раскрыть сто представления о власти, ее ответственности, о смысле борьбы за Ленинград и принесенных жертвах, и, наконец, о сохранении правды о ленинградской трагедии.
Одним из немногих сохранившихся источников являются материалы бюро Ленинградского горкома ВКП(б), а именно выступления А.А. Куз­нецова на заседаниях бюро Горкома в 1941-43 гг., а также подготови­тельные материалы к ним. Пожалуй, за исключением А.А. Кузнецова, никто из ленинградских руководителей не признавал открыто (есте­ственно, в среде партаппарата) исключительности тех условий, в кото­рых они находились в период блокады, никто из секретарей ГК не использовал это обстоятельство в качестве аргумента с целью улучше­ния работы партийных функционеров и проявления большей заботы о


 

В критический момент борьбы за город накануне блокады часть руководителей предприятий поддалась паническим настроениям и про­явила «эгоистический интерес», выразившийся в стремлении «исполь­зовать государственные средства в личных целях». В архивах не сохра­нились точные данные о количестве подобных деяний. Однако сам факт того, что 5 сентября (!) 1941 г., когда ожидался штурм города, бюро ГК ВКП(б) сочло необходимым принять специальное постановление «Об усилении финансового контроля за расходованием государственных средств и материальных ценностей», говорит о многом. Очевидно, про­блема была столь серьезна, что даже угроза падения Ленинграда не оттеснила ее на второй план и не заставила перенести рассмотрение этого вопроса на более «спокойное» время, как это делалось впослед­ствии. В постановлении ГК ВКП(б) отмечалось, что руководители ряда предприятий и организаций г. Ленинграда ослабили внимание к вопро­сам экономии, учета, бережного и рационального расходования государ­ственных и материальных ценностей.
В документе, в частности, далее говорилось:
«...в последнее время имеют место случаи незаконных выплат из соцбытфопда и других источников на лечение, компенсации за неиспользованный отпуск; выплаты за «сверхурочные работы» в воскресные дни руководящим работникам аппарата: производство расходов на эвакуацию семей под видом служебных командировок; грубейшие нарушения финансовой дисциплины, приводящие к прямому использованию государственных средств в личных целях; бесхозяйственное расходование средств но эвакуации и консерва­ции предприятии н организаций; несвоевременная сдача налич­ных денег в кассы банков; рост растрат и хищений в торгующих организациях; составление фиктивных сделок и операций и ряд других антигосударственных действий. Больше того, отдельные работники, рассчитывая на ослабление финансового контроля в условиях военной обстановки, встали на путь обмана государства, воровства и расхищения государственных средств...»106
Это постановление является косвенным подтверждением того, что гасть руководителей предприятий разуверилась в возможности отсто­ять Ленинград и, пользуясь ситуацией, готовилась к эвакуации, рассчи­тывая. что в суете и спешке их поведение не будет замечено. Кроме того, перечень приведенных в постановлении деяний охватывал практически весь спектр финансовых нарушений. Это был еше один мощный удар по скудным ресурсам города, поскольку в результате появления избыточ­ного количества денег цены на черном рынке сразу же подскочили и населению пришлось полагаться лишь на то, что можно было получить по карточкам.
Партийные функционеры среднего звена также переживали кризис, боясь признать то, что произошло со страной в первые месяцы войны. Заведующий отделом пропаганды и агитации Свердловского РК ВКП(б) И.Турков отмечал впоследствии, что «в тот период времени мы карт)' почти совершенно изъяли, чтобы не показывать наглядно наше отступ­ление. У всех было очень тяжелое настроение»107.
В материалах горкома партии отложились документы, из которых явствует, что даже занимавшие высокие посты в партийных и советс­ких органах работники совершали антипартийные поступки. Так, 4 октября 1941 г. начальник УНКВД ДО П. Кубаткин направил А.А. Куз­нецову спецсообщение, в котором говорилось о «непартийном отноше­нии к работе заведующего Ленинградским отделением ТАСС И.М. Ан- целовича, нашедшем свое выражение в «распущенности, трусости, а также грубости по отношению к сотрудникам». Опросом членов бюро ГК ВКП(б) 6 октября 1941 г. было решено Анцеловича от работы освободить и утвердить заведующим Ленинградским отделением ТАСС Н.Д. Коновалова108.
Партийные информаторы сообщали, что передовики производства отказывались вступать в комсомол и в кандидаты в члены ВКП(б), опасаясь прихода немцев109.
В постановлении бюро Московского РК ВКП(б) «О работе партий­ных организаций по приему новых членов в июле — сентябре 1941 г.» отмечалось, что в более чем 150 первичных партийных организациях района вообще не было приема в партию110. Более того, в сентябре - октябре 1941 г. бюро РК рассматривало отдельные случаи, когда «из страха перед создавшейся в городе обстановкой» члены ВКП(б) уничто­жали свои партийные билеты111 или же исключались из партии за проведение антисоветской агитации112. Ряд коммунистов и комсомоль­цев, проживавших в районе, старались скрыть свою принадлежность к партии и комсомолу, не принимая никакого участия в работе среди населения113. Такие же настроения среди членов ВКП(б) отмечались и в других районах Ленинграда.
Оценивая положение с приемом в партию в Красногвардейском, Ленинском и Московском районах осенью 1941 г., Горком ВКП(б) вынужден был констатировать, что на ряде предприятий прием совер­шенно прекратился11"4. Аналогичные явления отмечались и среди членов ВКП(б) — депутатов Советов. 26 октября 1941 г. бюро Московского РК ВКП(б) констатировало, что из 124 депутатов районного совета лишь единицы проявляли политическую активность, а остальные само­устранились115. Наметившийся разрыв представителей власти и народа предлагалось немедленно устранить, «сплачиваться вокруг ВКП(б)»116.
Таким образом, с начала войны и до октября 1941 г. многие парторга­низации не проводили партийных собраний и лишь после указания ГК были проведены собрания с обсуждением вопросов о задачах партийно- политической работы. Как отмечалось в документах райкомов, все это «порождало чувство растерянности, неуверенности в своих силах, забро­шенности»117 . О нарастании недовольства в связи с продовольственными трудностями свидетельствовало и то. что его стали проявлять не только рабочие, но и представители «идеологического цеха». Так, 8 октября



  1. г. в горком ВКП(б) сообщалось, что в Музее Революции «появи­лись отдельные носители нездоровых настроений», которые утвержда­ли, что «в Ленинграде не жизнь, а каторга», что для улучшения положе­ния с хлебом «нужна частная торговля». Создавшуюся в городе ситуа­цию со снабжением отдельные работники музея иронично называли «полным коммунизмом» и утешали себя тем, что в случае прихода немцев «рядовых коммунистов трогать не будут»118.

Одной из внутрипартийных причин создавшейся ситуации было то, что с началом войны произошло изменение партийных кадров в Ленин­граде. Как отмечал А.А. Кузнецов, «лучшие ушли в армию, на другую работу, а тут остались такие кадры, которые с полуслова уже не пони­мают». Преклонный возраст и малограмотность части актива, а также привычка жить по директиве и нежелание думать характеризовали положение, сложившейся осенью 1941 г.119
Ошибка руководства Ленинградской парторганизации, как отмечал А.А. Кузнецов, состояла в том, что «воспитание кадров мы упустили»120. В то время как городская партийная организация (не говоря уже о Советах) переживала серьезный кризис, столкнувшись с многочислен­ными трудностями. Управление НКВД по городу и области, как органи­зация, оказалось намного прочнее. Утрата многими партийными орга­низациями инициативы неизбежно влекла за собой фактическое пере­распределение властных функций (информирование и подготовка при­нятия решений, политический контроль и др.) в пользу более эффектив­ной структуры — УНКВД. Однако в руках партийного руководства оставались важнейшие привилегии в период блокады, связанные с рас­пределением продовольствия, которые были недоступны тому же НКВД.
Иерархия потребления, безусловно, существовала в блокадном Ленинг­раде и на уровне органов власти и управления. Лишь в конце февраля



  1. г. на основании договоренности с секретарем ГК ВКП(б) Я.Ф.Капу­стиным начальник УНКВД ЛО направил председателю Леигорсовета Попкову списки работников Райотделов НКВД на 4 страницах «для зачисления на ужин при РК ВКП(б)»121. Ранее такими привилегиями работники райотделов НКВД не пользовались, находясь на котловом довольствии № I122, в то время как партийные и советские органы, не говоря уже об уровне Военного Совета, ГК И ОК ВКП(б). тягот голода в дни блокады на себе практически не ощущали123. Для того, чтобы представить себе уровень снабжения руководителей среднего звена (район города), приведем выдержки из спецдонесения УНКВД, относящегося к одному из наиболее сложных для Ленинграда дней кануна 1942 г., когда резко возросла смертность и появились случаи каннибализма. Замести­тель начальника УНКВД ЛО в своем спецдонесении № 10145 от 22 декабря 1941 г. информировал Секретаря Ленинградского Горкома ВКП(б) Я.Ф. Капустина о вопиющих нарушениях в сфере распределения продовольствия со стороны руководителей Приморского района города Ленинграда на протяжении военных месяцев 1941 г.

В донесении говорилось:
«С наступлением войны секретари Приморского РК ВКП(б) и Председатель Райисполкома организовали в столовой ЛЬ 13 при Райисполкоме 2 нелегальные группы на незаконное получение продуктов питания без карточек. Первые месяцы войны, когда продуктов питания в городе было достаточно, существование таких двух групп в 5 и 7 человек не вызывало никаких резких суждений и толкований, но теперь, когда с продуктами питания положение в городе весьма серьезное, существование таких двух групп казалось бы недопустимым.
С ноября месяца одна из групп в 7 чел. на получение продуктов питания без карточек была ликвидирована, а группа в 5 человек остается существовать и по настоящее время. Продукты питания без карточек секретарь РК* ВКП(б) Харитонов дал указание получать коменданту Сергееву непосредственно самим от треста столовых, а не столовой .V» 13, что им и делается.
По имеющимся данным известно, что трестом столовых перед ноябрьскими праздниками было отпущено специально для столо­вой №13 10 кг шоколада, 8 кг зернистой икры и консервы (курсив наш И.Л.) Все это было взято в РК BKII(6), а б ноября из РК ВКГКб) звонили директору столовой Викторовой, требуя предоставления еще шоколада, па что последняя отказалась выпол­нить их требование.
Незаконное получение продуктов идет за счет государства, на что ежемесячно расходуется 2-2,5 тысячи рублей, а в ноябре месяце было израсходовано А тысячи рублей. Представленный трестом столовых счет на 4 тысячи рублей пред. Райисполкома Белоус к оплате, последний отказывается его оплатить, а хочет сумму в 5 тыс. рублей отнести за счет спецфондов.
Харитонов, полученные директором столовой 13 папиросы «Зефир» для всего аппарата РК
ВКП(б), в том числе и сотрудников PC) НКВД, дал приказание директору эти папиросы около 1000 пачек никому не выдавать, заявляя: «Я сам буду курить».
Сейчас нет возможности выдавать детям пирожное, а Белоус в начале ноября с.г. звонил Таубину: «Достать ему 20 шт. пиро­жных». Это последним было выполнено. Сообщается на Ваше распоряжение»121.
Нами установлено, что бюро ГК ВКП(б) на своих заседаниях не рассматривало этот вопрос, а упоминавшиеся в документе лица продол­жили работу на прежних должностях. Конечно, очевидна опрометчи­вость руководителей района, обидевших работников райотдела НКВД. Кто знает, стало бы УНКВД обращаться в горком, если бы чекистов не обделили папиросами. Обращает на себя внимание неоперативность УНКВД в реагировании на поведение Харитонова и Белоуса - злоупот­ребления имели место с начала войны, а информация в Смольный пошла лишь в конце декабря 1941 г. Вероятно, обида все же имела место, и накопленному компрометирующему материалу был дан ход. Опасность такого рода материала для всех ленинградских руководителей состояла, прежде всего, в том, что он постоянно откладывался не только в Боль­шом Доме и в Смольном, но и в архивах центрального аппарата НКВД, а если речь шла о проступках работников номенклатуры ЦК, то и в партийных архивах, проходя через руки не только зам. наркома внут­ренних дел, но и Секретарей Центрального Комитета, которые при случае могли использовать эти материалы во внутрипартийных интри­гах. Забегая вперед, отметим, что за годы блокады в центральный аппарат НКВД из Большого Дома ушло столько негативной информации о ленинградских руководителях и об отношении к ним горожан, что их с лихвой хватило бы на десять «ленинградских дел».


 

Приведенное выше спецсообщение наводит на мысль о том, что получение в блокадном Ленинграде сотрудниками Смольного и руково­дителями среднего партийного звена немыслимых для простых горожан даже по меркам мирного времени продуктов не считалось зазорным. Более того, это, вероятно, было нормой. На одном из заседаний бюро ГК в 1942 г. А.А. Кузнецов, призывая партийный актив «войти в положение граждан города, которые были подвержены серьезным психологически перегрузкам», подчеркивал, что проблемы быта не столь остры для партийных функционеров, «ведь мы и лугше кушаем, спим в тепле, и белье нам выстирают и выгладят, и при свете мы» (курсив наш - Н.Л.)125. Однако когда вскрывались факты спекуляции продуктами питания, это вызывало мгновенную негативную реакцию руководства ГК. 17 ноября 1941 г. бюро ГК ВКП(б) вынесло решение по вопросу о группе судебно- следственных работников, «допустивших либерализм при рассмотрении и решении дела на бывших работников магазина N- 50 Садовникова и Иванова и непонимание политической значимости преступления в обво­ровывании покупателей и продаже продуктов без карточек». В итоге ствующих месяцев. Как отмечалось в постановлении бюро ГК ВКГ1(б) от 10 апреля 1942 г. о работе парткомов заводов им. Сталина и им. Орджо­никидзе в январе - феврале 1942 г.
«... некоторые коммунисты забыли о своей авангардной роли в борьбе против трудностей, стали проявлять хвостистские отсталые настроения, нарушать партийную дисциплину, перестали посещать партийные собрания, оторвались от партийных организаций. Более того, некоторые партийные и хозяйственные руководители сами превратились в безмолвных людей, ссылаясь на трудности, физи­ческое ослабление людей, ничего не делали для поднятия духа людей, боеспособности коллектива»1".
В условиях блокады «некоторые комсомольские руководители надло­мились, потеряли стойкость». Как отмечал секрегарь ГК ВКП(б) Я.Ф.Ка­пустин, руководитель Фрунзенского РК ВЛКСМ «ударился в цыганщину» и увлек за собой ряд руководящих работников154. Отдельные ответствен­ные работники не выдерживали нагрузок и пытались уехать из города или уйти на другую работу. Если это не получалось, нередко происходили трагедии. Материалы партийного архива и архива УФСБ свидетельствуют о том, что зимой 1941-42 гг. произошел рост числа самоубийств среди сотрудников правоохранительных и партийных органов.
Приведем лишь два документа, иллюстрирующих эту тенденцию. В первом из них, датированном 27 января 1942 г., начальник Свердловс­кого Райотдела НКВД г. Ленинграда В.Н. Матвеев просил зам. наркома НКВД В.Н. Меркулова откомандировать его «на работу в другое обла­стное управление НКВД СССР», что было одной из «стратегий выжива­ния» в рамках системы НКВД. Во втором документе сообщалось о самоубийстве одного из секретарей Ленинградского Горкома партии. Текст рапорта В.Н. Матвеева приводится с минимальными сокращени­ями и без редакционной правки, дабы у читателя возникло представле­ние об авторе не только на основании содержания документа, но и стиля письма:
«т. Комиссар, прошу Вашего распоряжения об откомандировании, меня на работу в другое областное управление НКВД СССР, но следующим соображениям:
1. Работать люблю столько, сколько нужно и особен, работу нашу- чекистскую. И, работая не покладая рук и, не жалея своих сил, тем паче в такой период времени, но несмотря на все мое желание, достичь хороших успехов в УПКВДЛО, я не сумел. Я по характеру, нетрус, непаникер и трудностей не боялся, и не боюсь. С начальников отделения все же, я был снят ... правда выдвинут в начальники райотдела промышлен. района г. Л-да. Здесь себя зарекомендовал, с хорошей стороны как в РКВКН(б), так и среди директоров предприятии, деловой контакт был и, есть хороший. Так же имею неплохие результаты по ликвидации разработок, которые заведены с моей санкции, так, как материалы отчета были реали­зованы до моего прихода в РОИКВД, а остальные материалы эвакуированы из г.Л-да...
21 объекта по району, я совместно с секретарем РКВКП(б), дополнительно включили 10 объектов. Но при последней бомбеж­ки с вражеских самолетов г.Л-да, был задержан, в подозрении выброски ...3., работниками ЭКОУНКВДЛО и санкции КРО УНКВДЛО арестован, по последним иекме 2-х недельного ареста освобожден, после освобождения получены свидетельские показа­ния о выброске ракет во время ВТ, тем же 3. [на|объекте, но на арест санкцию КРО УНКВД ЛО , не дает, а мне за неправильный арест вынесен строгий выговор, не имея взысканий, получить после 3-х с лишним лет руководящей работы в УНКВД Л О, я переносил для себя отрицательно, и никак не мог себе этого простить.



  1. Приняв нодчин. мне аппарат РОНКВД, который к стати не привык работать, столько, сколько мы работали в УНКВДЛ до 2- 3 ч. утра... пытался заставить работать, но только обострил отно­шения...
  2. Просил бы Вас, т. Комиссар, чтобы сменить мне обстановку, чтобы меня работники не знали и я их, где мог бы я, окунуться в работу, доказать мою энергию, способность, работать столько, сколько нужно.

Я бы, повпднмому , смог, подправить и свое здоровье, которое у меня сильно расшатано. Имею: после гриппа и ангины осложне­ния: на ноге ревматизм, не сплю по ночам, больное сердце и, почти всегда — гриппозное состояние, к тому же кровотечение десен и, острый колит. Но, несмотря на все эти отрицательные моменты своих болезней я, еще молодой к готов работать и хочу добиться, не худших показателей чем мой брат, не возвративший из боевого задания. Хочу его заменить на чекистской работе....
.... «хотя я и снят с военного учета по болезни», но мог бы работать в тылу и прн условии «поддержки здоровья» готов «оправдать доверие»1".
В. Меркулов направил этот рапорт «лично» начальнику УНКВД ЛО П.Н. Кубаткину и просил разобраться «в чем тут дело».
Второй документ относится к началу февраля 1942 г. и проливает свет на сложность и чрезвычайную напряженность отношений внутри руко­водства ленинградской парторганизации, результатом которой явилось решение одного из Секретарей ГК уйти из жизни. В спецсообщении наркому внутренних дел Л.П.Берии говорилось, что 3 февраля 1942 г. в своей квартире выстрелом из револьвера покончил жизнь самоубий­ством секретарь горкома партии по транспорту, который оставил пред­смертную записку следующего содержания:

«Нервы не выдержали, работал честно день и ночь. Приходится расплачиваться за неспособность руководителей.
Просил Колпакова снять, об этом знал Кузнецов и Капустин. С меня требовали, особенно Капустин, больше ответственности за работу дороги, чем даже с Колпакова.
Транспорт работает преступно плохо, но выправлять его только матом по моему адресу, как это делает Капустин, его не выпра­вишь».
Далее П.Н. Кубаткин без всякого пиетета к местным партийным начальникам сообщает Берии о должностях лиц, упомянутых в записке:
«...Колпаков Начальник Октябрьской ж.д., Кузнецов и Капустин — секретари Горкома.»ш
Впоследствии, осенью 1942 г.. при рассмотрении вопроса о практике работы Свердловского РК и стиля руководства секретаря РК А.В. Кас- сирова А.А. Кузнецов попытался дистанцироваться от секретаря ГК по промышленности Я.Ф. Капустина, представив в сжатом виде тип идеаль­ного партийного функционера. По мнению А.А. Кузнецова, «руководи­тель должен быть принципиальным, преданным партии, требователь­ным. убежденным в правоте того, что делает, чутким, должен прислуши­ваться к голосу актива и к низовым работникам. Главный метод руково­дителя не окрик и грубость, а метод убеждения» (курсив наш - Н.Л.)137.


В начало
часть 4

2.4. Власть: смысл жертв и ОЖИДАНИЕ ПЕРЕМЕН, 1942-45 гг.

В чем же руководство обороной Ленинграда видело смысл борьбы, как себе объясняло смысл тех огромных жертв, которые были принесены населением? Ответы на эти вопросы ленинградские руководители дали еще в феврале 1942 г. Во-первых, по мнению А.А.Кузнецова, «когда целый ряд воинских частей проявляли неустойчивость, именно ленин­градцы вселили необходимую уверенность в войска». Во-вторых, сохра­нилось ядро ленинградской парторганизации и сохранился город как символ революции, неприступности и непоколебимости. Не говоря о массовой смертности в городе (это было очевидно всем ленинградцам), А.А.Кузнецов отметил, что «... мы сохранили народ, мы сохранили его революционный дух и мы сохранили город. Мы не раскисли. Мы знали, что 125 грамм хлеба не является необходимым прожиточным минимумом, мы знали, что будут большие лишения и будет большой урон. Но ради города — города в целом, ради всего народа ...отечества, мы на это дело пошли и дух наших трудящихся сохранили — мы тем
самым сохранили и город. Таким образом, наша русская нацио­нальная гордость, гордость ленинградцев не попрана и [ленинград­цы] не опозорили земли русской».
В-третьих, фактически ведя полемику с немецкой пропагандой, на­стойчиво предлагавшей защитникам и населению Ленинграда последо­вать примеру французских властей, объявивших Париж открытым горо­дом, А.А. Кузнецов отметил, что этим французы сохранили «город как здания, улицы, парки, сады... Но оно [правительство] не сохранило самостоятельность французского народа, сто революционной независи­мости, его национальной гордости... Пусть не хватает несколько сот домов в Ленинграде, — продолжал А.А. Кузнецов, - пусть разрушено много водопроводных и канализационных магистралей, пусть много погибло от бомбежек, от воздушных нападений на Ленинград, пусть погибло много голодной смертью трудящихся Ленинграда, но все же сохранилось большинство ленинградцев, сохранилась национальная русская гордость». В-четвертых, в условиях голода «был выход, кото­рый подсказывали враги — сдача», но в Ленинграде в результате такого решения продовольствия бы не прибавилось119.
Трудно не согласиться с этими доводами. Сталин во время его встре­чи с А.А. Ждановым в начале 1942 г. назвал Ленинград «городом-героем, городом-страдальцем»140.
Однако были и иные оценки. Наиболее яркий представитель жестких методов управления в ленинградском руководстве Я.Ф. Капустин неиз­менно призывал к укреплению дисциплины. Он весьма нелестно выска­зывался о переживших первую блокадную зиму ленинградцах, заявляя, например, 25 марта 1942 г. на пленуме Московского РК, что «получение ленинградцами среднемесячной зарплаты в условиях, когда абсолютное большинство предприятий бездействовало, развратило определенную часть людей, народ перестал уважать дисциплину, соблюдать элементарнейшие требования... Мы и так являемся большой обузой для страны» (курсив наш - НЛ.)141. Выступая на заседании пленума Смольнинского РК 19 августа 1942 г., Капустин фактически повторил сказанное весной, подчер­кнув, что «на предприятиях на два с половиной работающих одни «без­дельники»», что «хватит нам хвастаться своим героизмом! Никто не позволит нам до бесчувствия хвастаться им!... Необходимо больше требо­вательности, соблюдения существующих законов о трудовой дисциплине, т.к. народ стал злоупотреблять недостаточной требовательностью»14'-.
Другой позиции придерживался секретарь ГК Маханов, который в январе 1943 г. в выступлении по вопросу о состоянии трудовой дисцт- плины на заводах им. Ленина и им. Макса Гельца предостерег партийные организации от огульного зачисления прогульщиков в «помощники Гитлера» - «эта крайность недопустима, т.к. органы должны будут такого рабочего арестовать».
Как известно, еще в феврале в Ленинграде широкое распространение получил слух об аресте председателя городского Совета П.С. Попкова за «вредительство», об ответственности руководства Ленинграда за создав­шееся положение. Такие настроения затронули не только домохозяек, рядовых рабочих, но и часть коммунистов. Интерес к этой проблеме был настолько велик, что 10 февраля 1942 г. секретаря Кировского РК ВКП(б) В.С.Ефремова на районном партактиве даже просили проком­ментировать разговоры о «вредительстве» П.С. Попкова144.
Как уже отмечалось, партия и власть в целом претерпели существен­ные изменения в течение первой блокадной зимы. Помимо количествен­ных изменений в партии, произошли и качественные изменения. В связи с голодом часть партийного актива и рядовых коммунистов впала в состояние апатии, отрешенности и ожидания развязки. «С кем бы ты не встретился, - делился своими наблюдениями А.А. Кузнецов, - он обя­зательно начинает рассказывать о голоде народа, об истощении, о том. что делать ничего не может. И свою бездеятельность, нежелание орга­низовать людей он покрывает этими разговорами. Что это за руководи­тели? Таких людей мы называем моральными дистрофиками, т.е. это те, у кого надломлен моральный дух...»145.
Оценивая настроения в среде «новых партийных кадров», секретарь ГК отмечал, что «сейчас... человек не моется, не бреется, наступила пассивность, получился внутренний надлом. Это значит, что человек опустил руки, не стал бороться, а это привело бы к поражению». Кроме того, распространились настроения иждивенчества: существующая про­довольственная норма существует для тех, кто ничего не делает, а при пуске производства «должны» установить другую норму146.
Наличие кризисных явлений внутри самой партии нашло свое отра­жение в постановлении пленума Московского райкома ВКП(б), в кото­ром говорилось, что «некоторые члены и кандидаты ВКП(б) вместо авангардной роли в преодолении трудностей проявляют хвостистские отсталые настроения и нередко совершали аморальные поступки»147. Серьезные проблемы были с приемом в партию. Из 153 парторганиза­ций района в первом полугодии 1942 г. не было приема в 69 организа­циях148.
Руководители ряда районных партийных организаций, стараясь скрыть истинное положение дел, предоставляли Горкому партии инфор­мацию, которую за ее неконкретность и мозаичность А.А. Кузнецов назвал «ехидной ложью». «Пусть лучше будет плохо, - продолжал он — но правда, а выхваченные отдельные моменты... создают лишь иллюзию»149.
Однако куда более серьезное значение для населения и защитников Ленинграда, имела информация, которую предоставлял в Военный Совет


 

Проводившийся от случая к случаю партийными организациями предварительный сбор вопросов, которые интересовали рабочих, не позволял в полной мере охватить весь спектр настроений и их динамику. Как уже отмечалось, это вело к тому, что важнейшую функцию по информированию Военного Совета и руководства ЛПА выполняли прак­тически исключительно органы госбезопасности. Таким образом, важ­нейшее место в работе партии заняла хозяйственно-организационная деятельность, причем ее центр переносился в районы. Фактически это произошло еще в первые месяцы войны, но окончательное закрепление смены курса произошло во второй половине 1942 г.
Дальнейшее развитие получило сворачивание деятельности коллеги­альных партийных органов и концентрация усилий на оперативном разрешении имевшихся проблем. По мнению А.А. Кузнецова, это было связано с тем, что в условиях войны не было возможности часто созы­вать бюро и надлежащим образом их готовить. Задача партийного аппарата, таким образом, состояла в том, чтобы работать непосредствен­но на местах, где необходимо принимать самостоятельные ответствен­ные решения161. На практике эта самостоятельность была тяжелым бре­менем для тех, кто привык к советско-партийной коллегиальности и безответственности. Как уже отмечалось выше, даже на уровне аппарата ГК это приводило к провалам и психологическим срывам, иногда с трагическими последствиями.
Существенные изменения положения Ленинграда, связанные с про­рывом блокады, а также успехами на других фронтах, не привели к столь же заметному улучшению настроений как простых горожан, так и в ключевых институтах власти и управления, в частности милиции. Более того, протоколы партийных собраний отделений милиции свидетель­ствуют о негативных тенденциях, наметившихся в рядах сотрудников охраны общественного порядка. Например. 29 сентября 1943 г. в 12 отделении милиции обсуждался вопрос о политико-моральном состоя­нии сотрудников в связи с тремя случаями самоубийств и еще двумя попытками совершить самоубийство в отделении за последние шесть месяцев. Важнейшей причиной секретарь парторганизации признал то. что «многие коммунисты и беспартийные, встречая перед собой даже небольшие трудности, не видят выхода и не могут их преодолеть»162.
Отношение к партии со стороны населения в 1943 г. несколько изменилось — хотя были и те. кто по-прежнему тяготился членством в ВКП(б)163, развитие событий на фронте подсказывало, особенно после успеха Красной Армии на Курской дуге, что этот институт по-прежнему будет играть важнейшую роль в жизни страны. Особое значение это обстоятельство имело для тех, кто надеялся на трансформацию режима, которая представлялась возможной только изнутри. В связи с этим интересна справка начальника УНКВД JIO, адресованная А. Жданову и А. Кузнецову о «новой» тактике борьбы контрреволюционного элемен­та от И августа 1943 г. В частности, в этом документе говорилось о том, что «... по данным агентуры и в ряде следственных материалов... уста­новлен ряд случаев, когда антисоветски настроенные элементы с целью тщательной конспирации своей подрывной работы стремятьться всту­пить в ВКП(б)».
Возможно, УНКГБ специально старалось сдержать возрождение партии, занимая позицию хранителя «чистоты рядов». Такая политика могла привести к изменению в соотношении сил — НКГБ — партии, когда партийные лидеры вынуждены были бы в еще большей степени зависеть от НКГБ. Впрочем, это только лишь наша догадка. Свои выво­ды УНКВД обосновывало показаниями арестованных и данными аген­туры, которые звучали вполне убедительно:
«...Советская власть мне нужна постольку, поскольку она под­держивает мое состояние и поэтому я должен подкрашиватся под ее цвет.
Когда-же советская власть будет накануне краха под воздействи­ем англоамериканского блока, тогда партия мне будет не нужна. В этот момент я брошу партийный билет в лицо партии и так сделают многие....
Сейчас мы будем держать партбилет, но до поры до времени, а потом скажем:
"Вот ваш партбилет, пришло повое время, он нам не нужен; Пришло такое время,когда мы будем бороться с этой партиен» (Д.Н.Шидловскнй, канд., штурман Ладожской военной флотилии, из г», дворян, допрос)
«В настоящее время не может быть никакой ставки на внутрен­ний переворот, на смешение правительства. Какая гарантия, что устранив Сталина, мы будем иметь лучшего правителя? Сейчас война выявила все недостатки...
Сейчас надо идти не против правительства, а с правительством и партиен, опираясь на помощь Англии. Только в партии и через партию возможно добиться изменения и уничтожения советской системы...
Для англичан и для лучших людей ясно, что только члены партии смогут знпмать командные посты, влиять на люден, брать все в свои руки медленно, но верно изменяя жизнь.
Идя с партией, такие люди будут вне всяких подозрений, но в то же время они будут работать в контакте с англичанами и все их мероприятия через партию проводить в жизнь, подготовляя изменение советской системы...
Большое скопление людей в армии дает возможность контакта людей в любых условиях, а главенствующее положение комсостава
создает возможность воздействовать на рядовой состав н в то же время все законно, соблюден авторитет Сталина, авторитет партии...
Мы за партию, к нам нельзя придраться. Такова наша тактика на сегодняшний день. Будущее покажет, как надо действовать дальше. Паша сила в гибкости, в умении находить правильные пути. Сложные события готовятся медленно, вдумчиво и серьезно» (З.Д. Шавлиовскля, г», меньшевичка).
В подтверждении своей точки зрения УНКГБ привело таже выска­зывания других представителей интеллигенции о необходимости всту­пать в партию:



«Кто, как не мы, люди большой культуры, обязаны руководить "серой кобылкой". Нужно добиться, чтобы все "косоворотки" были изъяты из партии. Только интеллигенция, только сословие культур­ных людей должно проникать в партию, чтобы всю жизнь перестро­ить по-своему» (инженер Кировского завода Гостев).
«... Мне надело смотреть, как вами, грамотными техническими работниками, руководят безграмотные. Вот, если нас будет больше в партии, то на собрании мы сумеем сказать, что, нет, мол, этот вопрос надо решать вот так, а не так, как вы этого хотите» (Ершов, гл.инженер завода «красный автоген»).
«Надо, чтобы интеллигенция в массе вступала в партию и это помогло бы управлять страной. Нет людей, кто мог бы заменить Сталина... Одно средство — это массовое вхождение в партию интеллигенции.
Если бы в рядах партии было больше культурных, грамотных людей, то политика центрального руководства на местах получила бы иное осуществление» (научный сотрудник Института комму­нального хозяйства Мухортов, не принятый в партию по инфор­мации УНКВД)*'"
Многочисленные ошибки и некомпетентность власти, проявившиеся в годы блокады, давали основание интеллигенции полагать, что каче­ство руководства определяется уровнем ее представительства в партии. Однако наряду с намерением изменить режим «изнутри» эволюцион­ным путем, присутствовали и крайне радикальные взгляды на эту про­блему — совершение покушения на Сталина как сигнал для начала общего выступления.
В отличие от Германии, где подобные идеи вынашивались среди части военной элиты, в СССР (насколько нам известно) они нашли распространение среди некоторых представителей управленческого зве­на уровня района и практического смысла не имели — невозможно было себе представить, как. например, директор ремонтно-строительной кон­торы из Ленинграда мог в отношении Сталина осуществить то, что сделали Штауффенберг и его сообщники в июне 1944 г. против Гитлера. Важно, однако, заметить схожесть аргументации в необходимости уст­ранения диктаторов.
20 ноября 1943 г. УНКГБ сообщало Жданову и Кузнецову о ликвидации группы, участники которой «имели намерения совершать террористичес­кие акты» против руководителей ВКП(б) и советского правительства. По делу проходило 5 человек, двое их которых были приговорены к расстрелу. На основании имеющихся данных довольно сложно реконструировать реальную картину событий, но совершенно очевидны две вещи:



  1. уверенность УНКГБ в том, что «внутренняя оппозиция» пере­ориентировалась в борьбе с советской властью С Германии на Англию и Америку;
  2. наличие высказываний главного обвиняемого по делу B.C. Карева (1901 г.р., б/п., сын священника, образование высшее, директор ремонтно-строительной конторы Приморского района) непосредственно против Сталина, которые были подтверждены другими участниками «группы».

Они заявили следующее:
«Мы считали, что в результате воины СССР и Германия будет настолько обессилены, что им придется полностью капитулировать перед англо-американским блоком. Тогда с помощью Англии и Америки внутренние силы контрреволюции поднимут восстание.
Поэтому я выдвинут ряд лозунгов: "Долой кровавого______ ",
"Долой большевиков", "Русский народ будет свободен" и др.
Я считал, что сейчас наиболее подходящий момент для органи­зованного выступления и поэтому участникам группы давал установку о распространении среди населения наших контррево­люционных лозунгов».
УНКГБ отмечало, что «в кругу участников» группы Карев заявляя:
«Все зло в нашем правительстве, в Сталине. Все держится на Сталине. Чтобы поднять народ для открытого выступления против советской власти, его нужно убить».
Участник группы Чистяков подтверждала факт террористических на- мерениий Карева, заявлявшего:
«Для спасения России необходимо убить Сталина, так как является основным злом... Нужно переходить отелов к делу, теперь самый подходящий момент, так как парод в результате длительной войны озлоблен против советской власти.
Поводом для поднятия восстания должно быть совершение террористического акта над Сталиным, теперь все боятся, все зажаты, а если убить Сталина, в правительстве будет замешатель-
ство и народ восстанет против советской власти, а в это время нам
помогут Англия и Америка».
По данным УНКГБ, группа Карева также проводила среди своего окружения пораженческую пропаганду, распространяла «провокацион­ные измышления о потерях Красной Армии... пыталась дискредитиро­вать рувоводителей советского правительства и вызвать к ним ненависть и озлобление»165.

«Дело» М.С. Бакшис: МИНА ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ?

Военные месяцы 1941-42 гг., высветившие основные черты ленинградс­кого руководства в период блокады, а также режима в целом, оказали серьезное воздействие как на власть в целом, так и на ее отдельных представителей. Блокада способствовала появлению диссидентов в стенах Смольного и других властных структурах города (армии, прокуратуре, среди руководителей предприятий). Спектр диссидентских настроений в последние месяцы войны был достаточно широк — от критики отдельных лиц и мероприятий, проводимых властью, до неприятия режима в целом. Не случайно, что эти явления имели место, прежде всего, во властных структурах, где была возможность получения всесторонней информации о положении не только в городе, но и в стране в целом.
События, которые служат основой для интерпретации сущности на­строений в рассматриваемый период, — это выборы в Верховный Совет, проведение государственных займов, суды над военными преступниками и др. Наряду с высказываниями во славу Сталина и советской политичес­кой системы УНКВД ЛО были отмечены заявления, квалифицировавши­еся как «дискредитация советской демократии, Сталинсткой конституции и избирательной системы». Внимательное же прочтение сводок УНКВД наводит на мысль о том, что далеко не все смирились с существовавшим режимом, высказывались различные альтернативы существующей систе­ме руководства. По крайней мере, идея реализации демократии через сосуществование различных политических партий, достаточно отчетлива в ряде приводимых ниже цитат. Характерно, что в зафиксированных агентурой суждениях, не было никакого упоминания о пережитом в годы войны, о накопленной обиде на «власть» и т.п. Однако, критика существу­ющей системы дана очень убедительно и полно. Война не перевоспитала противников режима, напротив, выкристаллизовала сомнения и особенно в районах Ленобласти, находившихся во власти немцев, способствовала возникновению там целого слоя «инакомыслящих».




Однако у каждого был свой путь. Помощник областного прокурора И.О. Перельман, всю войну проработавший в Военной прокуратуре, ведома Кубаткина, что происходило неоднократно в период блокады, поскольку сотрудники соответствующих подразделений имели право в экстренных случаях сноситься со своим московским начальством непос­редственно, т.е. минуя начальника УНКВД. Сам же Кубаткин вряд ли был заинтересован в информировании наркома, ибо именно его ведом­ство просмотрело врага. Таким образом, все ленинградское руководство (за исключением военных) оказалось в одной лодке. Оставалось лишь ждать и надеяться.
Вскоре после окончания войны Кубаткину было направлено спецсо­общение со стороны «некоторых членов ВКП(б)», которые во многом перекликаются с критическим отношением к режиму со стороны Бак- шис168. Примечательно, что этот документ был адресован не секретарям ОК и ГК партии, а руководителю Управления НКГБ.
Таким образом, с 1944 г. стала прослеживаться тенденция фиксиро­вания и антисоветских настроений в партийной среде отдельно от общих настроенийи накапливания этой информации на Литейном. Та­кое положение вещей, вероятно, возникло не случайно. То ли в партии в период войны действительно назрел кризис, и органы госбезопасности реагировали на него, то ли НКГБ решил перехватить инициативу в структуре органов управления, создав очередной «центр». Возможно, что существовал «заказ» на подобную информацию из Москвы (Сталин или Берия) для проведения партийной «чистки» в связи с глубокими изменениями, которые произошли внутри советской элиты и значитель­ным ростом влияния региональных лидеров и военных. Наличие ком­прометирующего материала об антисоветски настроенных членах партии могло быть использовано против тех, кто своевременно их не выявил или, хуже того, «потворствовал» или «покровительствовал» им.
Большая часть зафиксированных высказываний характеризовалась как «враждебное отношение к существующему строю» (9 случаев), хотя и в других отмеченных агентурой заявлениях в той или иной степени это «враждебное отношение» было весьма четко выражено. Спектр этих настроений был очень широу — от констатации общего недовольства существующим положением вещей и необходимости общего возвраще­ния к «ленинским традициям», до сравнения советской системы с аме­риканской демократией и предположением, что ситуация может изме­ниться как изнутри, так и иод воздействием внешних факторов.
В целом приведеннные УНКГБ высказывания весьма красноречивы. Они, безусловно, верно отразили настроения значительной части обще­ства. Для многих появились новые объекты для преклонения — Америка и Англия169. Власть должна была быстро реагировать на эти факты, дистанцируясь от своих союзников. Продолжение тесных отношений с демократиями могло породить соответствующие ожидания и еще более подорвать доверие народа к советской власти.
«Я вынес твердое убеждение, что абсолютно все население Советского Союза в тон или иной степени недовольно советской властью... В массах назрел вопрос, что борьба с большевизмом есть закономерная необходимость...» (зав. кафедрой маркспзмл- ЛЕНининзмл Театрального института И.А. Власов)
«Что за безобразная система нашего правительства, везде чув­ствуется эта система, говорящая о низости жизни. Вот посмотришь на нашу дикую систему и сравнишь ее с американской, так надо сказать, что там люди живут и над ними никто не издевается, сами себе хозяева, их личность неприкосновенна.
Если такая система не изменится, то так жить нельзя — или умирать или бежать от этого мира. Надо ломать все, надо, чтобы народ понял, что может быть значительно лучший мир, с лучшими условиями жизни и тогда сам народ изменит ситсму...» (главный металлург завода j\<» 181 р.г. либермап)
«Порядков у нас нет, управлять государством не умеют. Идейных коммунистов у нас тоже нет, остались одни шкурники. Чтобы дать возможность крестьянству жить хорошо, надо распустить колхозы и дать ему полную свободу.
Вообще у нас в стране нужно все перевернуть пначать жить по- новому. Для этого нам нужен "новый Ленин", который бы смог взяться за это дело» (рабочий 2-й ГЭС И.Е.Емельянов).
«Я знаю много людей, которые жутко недовольны, но все молчат, все боятся, так как у нас расправляются не стесняясь. Мы в основном должны надеяться на вмешательство извне, потому что США н Англия при их могуществе не будут долго нас терпеть, они либо постараются уничтожить этот порядок, либо нас совер­шенно изолируют» (зам. начальника Ленгорпромстроя Л.Г. Юз- башеи)
«Россия вся голодает и нищенствует. На Урале по несколько месяцев люде не получают зарплату, колхозы работают лишь для выполнения госпоставок. Россия не имеет сапог, не имеет тряпки прикрыть тело...»'70
Вскоре после окончания войны блокадная и «окопная правда» до­полнилась «правдой заграничных походов». Возвращавшиеся из Евро­пы домой военнослужащие, встречаясь с горькими реалиями советской действительности, были не только источником разнообразной инфор­мации, но и неизбежных в таких случаях сравнений и обобщений, которые в большинстве случаев были не в пользу существующего режи­ма. Они оказывали воздействие на самые широкие слои населения, включая и членов партии:
«Демобилизованные из Красной Армии, бывшие в ... Германии, Чехословакии, Прибалтике, возвратились в Россию недовольными, тле. человек, проживший за границей, вряд ли теперь слепо будет верить в советскую "зажиточность" и эти люди еще "сделают погоду"- т.к. в их руках материал, чтобы опровергнуть "правду" советской жизни (директор Кузнечного рынка Н.Г. Михеев)
«Нельзя осуждать русский народ, что их сделали ворами, их сначала сделали нищими. Вы Посмотрите на всех нас, разве мы не нищие. Наша советская система сделала нас такими. Мы вынужде­ны красть. Если у человека все есть, зачем он войдет к другому? А он пойдет потому, что у исто нет и негде взять. Сколько ты не pa6oraii, все равно будешь голоден. В Америке безработый лучше обеспечен, чем наш инженер, имеющий работу».
«В Советском Союзе нет и не может быть демократии, она существует только на бумаге. Демократия возможна только там, где существует несколько партий.
Выборы в Верховный Совет есть прямое выполнение директив партии. Избранные в состав счетной комиссии но выборам явля­ются не избранниками народа, а заранее намеченными людьми» (раьотник завода им. Левина М.А.ЗубрмцкиП)171.
В настроениях населения города в тот период возник крайне нежела­тельный для верховной власти образ Ленинграда — города-героя? горо­да-мученика в СССР и за пределами страны — с одной стороны, и наличие глубокого неприятия режима частью его элиты и населением, - с другой. Стремительная карьера многих выходцев из Ленинграда в послевоенное время, поставившая под угрозу стабильность положения ближайшего окружения Сталина, спровоцировала драматическое разре­шение конфликта. В ходе «ленинградского дела» была проведена глубо­кая «стерилизация» элиты северной столицы, а собственно ленинград­ское население существенно «разбавили» выходцами из провинции. Пророчески прозвучали слова Сталина на предвыборном собрании из­бирателей Сталинского избирательного округа Москвы 9 февраля 1946 г.
«Говорят, что победителе!! не судят (смех, аплодисменты), что их не следует критиковать, не следует проверять. Это неверно. Побе­дителей можно и нужно судить (смех, аплодисменты), молено и нужно критиковать и проверять. Это полезно не только для дела, но и для самих победителей (смех, аплодисменты): меньше будет зазнайства, больше будет скромности. (Смех, аплодисменты)»172.


Примечания

Архип УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. И.н. 47. Д. 5. Л. 227.
«Возможности приказывать тогда еше не было, а способностью переубедить молодых противников Сталин не обладал. Когда его терпение истощалось, он попросту исчезал из заседания. Один из его сотрудников и панегириков, член коллегии Пестковскии, дал неподражаемый рассказ о поведении своего комиссара. Сказав «я на минутку», Сталин исчезал из комнаты заседания п скрывался в самых потаенных закоулках Смольного, а затем Кремля. «Найти его было почти невозможно. Сначала мы его ждали, а потом расходились». Оставался обычно один терпеливый Пестковский. Из помеще­ния Ленина раздавался звонок, вызывавший Станина. «Я отвечал, что Сталин исчез», — рассказывает Пестковскии. Но Ленин требовал срочно найти его. «Задача была нелегкая. Я отправлялся в длинную прогулку по бесконечным коридорам Смольного и Кремля. Находил я ею в самых неожиданных местах.». — The Houghton Library (Harvard University). Bms Russ 13. T 4631. Trotsky Archive. P.3-4.
РГАСПИ. Ф. 640. On. 1. Д. 1. Л. 264
Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. C.204.
В воспоминаниях A.M. Микояна есть упоминание о том, что еще в июле 1941 г.. когда обнаружилась нехватка винтовок в войсках, защищавших Ленинград, Ворошилов обратился к ГКО с просьбой о помощи, но получил отказ, «так как потребность в винтовках на других фронтах была большей». Тогда Ворошилов принял решение о производстве на ленинградских заводах холодного оружия (пик, кинжалов и сабель), в связи с чем Сталин обрушился на него с критикой, заявив, что, во-первых, Ворошилов превысил свои полномочия, не получив санкции центра, а, во-вторых, это может вызвать панику среди населения. Сталин настоял на том, чтобы решение о производстве холодного оружия было отменено. — Микоян А.И. Так было. Размышления о минувшем. Москва, 1999. С. 392-393.
РГАСПИ. Ф. 640. On. I. Д. 8. Л. 18.
Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 209.
РГАСПИ. Ф. 640. On. 1. Д. 8. Л. 63.
Там же. Л. 65.
"Там же. Л. 36, 60. Уже в условиях блокады 4 октября 1941 г. ГКО постановил «немедленно приступить к эвакуации из Ленинграда» Кировского и Ижорского заводов, а также завода № 174 и всего оборудования, занятою на изготовлении танков КВ. Т-50, бронсмобилей, корпусов к танкам и т.п. - РГАСПИ. Ф. 640. Оп. 1.Д. И. Л. 169.



  1. Согласно плану, из города для вывоза оборудования и рабочих было

предназначено 12313 вагонов. Кроме того, предполагалось в период до 8 сентября эвакуировать 250 000 человек женщин и детей и 66 000 человек из прифронтовой полосы.

  1. Известия UK КПСС. 1990. № 9. С. 211-213. См. главу о политическом контроле.

Маркиан Михайлович Попов (1902-1969) с января 1941 г. был команду­ющим Ленинградским военным округом. С июня по сентябрь 1941 г. командовал войсками Северного и Ленинградского фронтов. С начала сентября на этой должности в течение недели находился К.Е. Ворошилов, а затем почти в течение месяца — Г.К. Жуков. Военная карьера М.М. По­пова сложилась вполне удачно — он закончил войну в должности начальника штаба Ленинградского фронта, а в 1953 г. ему было присвоено звание генерала армии. — См.: Печенкин А А. Командующие фронтами 1941 года // Военно-исторический журнал. 2001. JSfe 6. С. 6-7



    1. Известия ЦК КПСС. 1990. N> 9. С. 213.
    2. Там же. С. 214

|Т РГАСПИ. Ф. 640. On. I. Д. 8. Л. 75. Там же. Л. 167.
19 Прим. «ссов» — совершенно секретно особой важности.

      1. РГАСПИ. Ф. 640. Он. I. Д. 9. Л. 50. В октябре численность Карельского войск фронта сократилась до 130 тыс., человек, а Ленфронта, напротив, увели­чилась, достигнув 497 тыс. человек. Численность Северо-Западного фронта осталась почти без изменений — 245 тыс. человек. — РГАСПИ. Ф.640. Он. 1. Д. 12. Л. 160, № 806сс от 15.10.1941 г.
        1. Там же. Д. 9. Л. 81-82 или см.: Известия ЦК КПСС 1990. № И. С. 220.
        2. РГАСПИ. Ф. 640. Он. I. Д. 9. Л. 16. После того, как Павлов отбыл из Ленинграда, информацию о перевозках продовольствия в ГКО передавал Лазутин. Кроме того, в аппарате СНК была создана специальная группа дли систематического контроли за продовольственным снабжением Ленин­града. — Микоян А. И. Так было. С. 434.
        3. Микоян А.И. Так было. С. 431.
        4. Ковальчук В.М. Коммуникации блокированного Ленинграда. В кн.: Ленинг­радская эпопеи. Организации обороны и население города / Под ред. Ковальчук В.М., Ломагин Н.А., Шишкин В.А. СПб, 1995. С. 84.
        5. Там же.
        6. Существенный рост пораженческих настроений на Ленинградском фронте и в самом городе со второй половины августа 1941 г., нарастание кризиса внутри городской партийной организации, который нашел свое выражение не только в существенном сокращении притока в партию новых членов, утрате партбилетов и других действиях, направленных на желание части членов партии скрыть свою принадлежность к ВКП(б), но и в начавшемся разложение партаппарата, часть которого «под шумок» стала набивать свои карманы за счет спецфондов — все это свидетельствовало о реальном кризисе не только «низов», которые на фронте с трудом сдерживали натиск противника, но и «верхов», часть которых уже не верила в способность отстоять Ленинград. В таких условиях еще один сильный толчок извне мог стать решающим. Однако, как известно, его не последовало.
        7. Churchill Archive (CHAR).20/87. P. 150.

2S Цит. по: Ковальчук В.М. Битва за Ленинград. В кн.: Ленинградская эпопеи. Организации обороны п население города (ред. коллегии Ковальчук В.М., Ломагин И.А.. Шишкин В.А.). Санкт-Петербург, 1995. С. 24
29 Митчем С. Фельдмаршалы Гитлера и их битвы. Смоленск, 1998.С. 194
зпСм, например: Типпельскирх К., Кессельринг А., Гудериан и др. Итоги Второй мировой войны. Выводы побежденных. СПб—М., 1998.



      1. Goure L. The Siege of Leningrad. Stanford, 1964. P. 84.
      2. Ковальчук В.М. Указ. Соч. С. 21.
      3. Там же. С. 25-28.



В начало
часть 5

В справке на имя А.А. Жданова от 11 мая 1944 г. сообщаюсь, что с начала Отечественной войны Развел. Отделом штаба КБФ и Отделом «Б» УНКГБ ЛО на основании данных перехватов иностранных радиопередач составля­лись специальные бюллетени, которые рассылались руководящим работни­кам партийных и военных органов. При этом РО штаба КБФ рассылал эти бюллетени по 22 адресам, а Отдел «Б» УНКГБ Л О по 14 адресам. Выпуск этих бюллетеней в период блокады оправдывал свое назначение ввиду отсутствия регулярной связи с Москвой и ограниченных возможностей получения соответствующих материалов от ТАСС. В мае 1944 г. «надобность в выпуске бюллетеней радиоперехвата не вызывается необходимостью». В связи с изложенным предлагалось выпуск бюллетеней радиоперехвата Отделом «Б» УНКГБ ЛО и РО штаба КБФ и их рассылку прекратить». — Архив УФСБ ЛО. Ф. 21/12.0п. 2. П.п. 47. Д. 5. Л. 102. Список рассылки бюллетеней радиоперехвата РО штаба КБФ: Жданов, Кузнецов, Говоров, Трибун, Смирнов, Вербицкий, Евстигнеев, Москаленко, Кубаткин, Ви­ноградов, Шикторов, Чироков, Петров, Ралль, Самохин, Каратамм, Гусев, Нач. РО КБФ, Нач.РУ ГМШ. Нач.ПУБАЛТА КБФ, Командующий Эскад­рой, 1-е отделение РО КБФ. — Там же. Л. 103; список рассылки бюллетеней радиоперехвата Отдела «Б-> УНКГБ ЛО: Жданов, Кузнецов, Говоров, Соловьев. Попков, Кубаткин, Капустин, Маханов. Бадаев. Быстров, Шикторов, Холостов, Бумагин, Степанов. — Там же. Л. 104. В списке абонентов правительственной связи Ленинграда на 5 августа 1942 г., представленной начальником отделения правительственной связи УНКВД ЛО Гусевым, были приведены 24 абонента. Из не названных ранее лиц в него вошли начальник штаба Ленфронта Гусев, командующий армией ПВО Зашпхин, начальник управления связи Ленфронта Ковалев, зам.председа­теля Совнаркома Косыгин, начальник У ПВО Ленфронта Крюков, зам.ко­мандующего Ленфронтом Лагунов, нач. Кронштадской базы КБФ Левченко, секретарь ОК ВКП(б) Никитин, председатель Ленсовет Попков, команду­ющий ВВС Ленфронта Рыбальчсико, нач. Окт. ж.д. Саламбсков. член Военного Совета КБФ Смирнов, нач. Северо-Западного речного параходства Шпнкарев, начальник правит, связи Ленфронта Фомин. — Ленинград в осаде. Сборник документов о героической обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны 1941 — 1944. С. 103
Органами госбезопасности было установлено, что кроме руководителей партийных и военных органов бюллетени прочитываются рядом работни­ков. не имеющих на это права; были также отмечены случаи, когда помещаемые в бюллетенях не подлежащие оглашению материалы исполь­зовались отдельными работниками в докладах и выступлениях. — См выше. Кроме того, отдельные работники аппаратов Райкомов партии во время ночного дежурства по Райкому ВКП(б), находясь в кабинете секретаря РК, слушали передачи иностранного радио, в том числе из Германии и Финляндии, как это было, например, 6-7 сентября 1942 г. — ЦГАИПД СПб. Ф. 1816.0П. 3. Д. 148. Л. 53.
На это обстоятельство указывал начальник УНКВД ЛО П. Кубаткин в связи с вопросами обеспечения его охраны. Г1. Кубаткин указывал, что в связи с этим штат I отделения 1 отдела УНКВД Л О, состоявший из 125 человек, был сокращен до 56 человек. — Архив УФСБ ЛО. Ф. 21/12. On. 1. П.н. 19. Д. 1. Л. 206
Ленинград в осаде. Сборник документов о героической обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны 1941-1944. С. 29
Архив УФСБ ЛО. Ф. 21/12. On. 1 П.н. 19. Д. 1. Л. 206.
?т За счет штатов охраны Жданова было выделено 10 сотрудников (по 2 на каждого) для охраны чл. ВС, секретаря ГК А.А. Кузнецова, чл. ВС. секретаря ОК Т.Ф. Штыкова. чл. ВС, прелсЛеноблисполкома Н.В.Соловь­ева, председателя Ленгорисполкома П.С. Попкова и вдовы С.М. Кирова, находившейся в Казани. — Там же. Л. 206—210.
751 М.С. Хозин был пятым по счету командующим Ленинградским фронтом за первые 65 дней его существования. Опыт руководства оперативными объединениями у него был невелик. С 1937 г. по 1941 г. он был командующим стрелкового корпуса, командующим Л ВО, начальником Академии им. М.В. Фрунзе, начальником тыла фронта резервных армий, заместителем начальника Генштаба, начальником штаба Ленфронта, ко­мандующим 54-й армией, но нигде долго не задерживался. В конце октября 1941 г. — июне 1942 г. был командующим Ленинградским фронтом. — А.А. Печенкин. Командующие фронтами 1941 года // Военно-историчский журнал. 2001. №6. С. 11-12.
В связи с безуспешной очередной попыткой снятия блокады, а также серьезным конфликтом с членами Военного Совета он был освобожден от занимаемой должности.



  1. Ленинград в осаде. С. 82-84.
  2. РГАСПИ. Ф. 77. Он. Зс. Д. 133. Л. 1-4.

Sl В этом месте Жданов повторил почти слово в слово то, что ему самому летом 1941 г. говорил Сталин, упрекая ленинградское руководство в неспо­собности распорядиться имевшимися ресурсами

  1. РГАСПИ. Ф. 77. Оп. Зс. Д. 130. Л. 6-7.

8' Там же. Ф. 77. On. I. Д. 922. Л. 48об.

    1. Ленинград в осаде. С. 46-51.
    2. Эта организация была весьма малочисленной — к концу ноября 1941 г. в ее составе было 260 человек, а к августу он сократился до 163. На основании указания А.А. Кузнецова в октябре 1943 г. большая часть организации была распущена. — Ленинград в осаде. С. 113-126.

Из воспоминаний Д.Н. Суханова, бывшего помощника Г.М. Маленкова. — The US National Archives. Russian and Fast European Archives. European Database. 1990-prcscnt, # 3223, p. 9
ST Бережков В. И. Питерские прокураторы. Руководители ВЧК-МГБ. 1918-1954. СПб, 1998. С. 197, 221
кч Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. В 3-х. Т. 2. 8-е изд. М., 1987. С. 148- 149.
89 Там же. С. 145-185.
4)0 5 сснтбря 1941 г. Гитлер принял решение изменить свою стратегию в отношении Ленинграда, переориентировавшись на Москву. Ф.Гальдср в связи с этим записал в своем дневнике: «Отныне Ленинград будет второстепенным геагром военных действий». — Гальдср Ф. Военный дневник. Т.З. В двух книгах. Книга первая (22.6.1941-30.9.1941). М., 1971. С. 327-328.
01 Ленинград в осаде. С. 57-58.
42 Подробнее см.: Ломагин Н.А. Настроения защитников и населения Ленин­града в период обороны города, 1941-1942 гг. В кн.: Ленинградская эпопея. Организация обороны и населения города. / Под ред. Ковальчука В.М., Ломагина Н.А., Шишкина В.А. СПб, 1995. С. 242-243.
Там же. С. 243-244.



      1. Там же. С. 244-245.
      2. Там же. С. 243.

% Например, 21 сентября 1941 г. секретарь Военного Совета Ленфронта батальонный комиссар Борщеико направил начальнику УНКВД ЛО П.Н. Кубаткину резолюцию, наложенную генералом армии Г.К. Жуковым на спецсобшении № 9295 от 23 сентября 1941 г. по вопросу о том, что 19 сентября частями Красной Армии противник выбит из Синявино: «т. Ку­баткину. Это не соотнествует действительности. Жуков». — Архив УФСБ ЛО. Ф. 21/12. Он. 2. П.н. 43. Л. 23.
97 Там же. Л. 63~63об.
Marshal Zhukov's Greatest Battles. Edited with an Introduction and Explanatory Comments by H.E. Salisbury. Harper & Row. Publishers. New York and Evanston, 1969. P. 34-35.



        1. ЦГАИПД СПб. Ф. 25. On. 2. Д. 4642. Л. 3.
        2. Там же. Д. 4405. Л. 28.
        3. Там же. Л. 29.
        4. Там же. Л. 29-30.
        5. Там же. Д. 4645. Л. 4.
        6. Там же. Л. 47.
        7. Там же. Д. 4642. Л. 6.
        8. Там же. Д. 3777. Л. 65 - 66.
        9. Там же. Ф. 4000. Он. 10. Д. 717. Л. 5. 10,5 Там же. Ф. 25. Оп. 2. Д. 3821. Л. 2.

104 Там же. Ф. 408. Оп. 2. Д. 50. Л. 34-35.

  1. Там же. Ф. 415. Оп. 2. Д. 12. Л. 68.
  2. Там же. Л. 61.
  3. Там же. Д. 11. Л. 46; Д. 12. Л. 76, 105.
  4. Там же. Д. 12. Л. 19-20.
  5. Там же. Ф. 25. Оп. 2. Д. 3833. Л. 6.
  6. Там же. Ф. 415. Оп. 2 Д. 13. Л. 17.
  7. Там же. Д. 216. Л. 59.
  8. Там же. Ф. 1816. Оп. 3. Д. 229. Л. 4. 1,8Там же. Ф. 408. Оп. 2. Д. 39. Л. 14. 1,9 Там же. Ф. 415. Оп. 2. Д. 112. Л. 21.

150 Там же. Ф. 25. Оп. 2. Д. 4446. Л. 33-34.



    1. Архив УФСБ ЛО. Ф. 21/12. Оп. 2. П.н. 43. Д. 2 (Переписка с военными, партийными и советскими органами, госпредприятиями и учреждениями 10 августа 1941 -30 августа 1943). Л. 55
    2. Такое же питание получали сотрудники милиции, городские пожарные команды, команды МП ВО. всевобуч, а также работники прокуратуры и военного трибунала. - ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 2в. Д. 6445. Л. 26, 63. 109.

|23Если руководящие работники промышленных предприятий (директора и их заместители, главные инженеры), крупные работники науки, литературы и искусства дополнительно к карточкам получали обеды, обеденные карточки и сухие пайки, то «руководящие работники партийных, комсо­мольских, советских, профсоюзных организаций» кроме названных выше привилегий имели возможность ужина. На особом литерном питании находись командование Ленфронта н КБФ, высокопоставленные коман­дированные, а также семьи генералов, адмиралов и Героев Советского Союза. - ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 2в. Д. 6943. Л. 22, 35, 48.
Архив УФСБ ЛО. Ф. 21/12 Он. 2. П.н. 43. Д. 2. Л. 97.
115 ЦГАИПД СПб. Ф. 25. Оп. 2. Д. 4589. Л. Юоб.
Там же. Д. 3833. Л. 8.
'•"Там же. Д. 4448. Л. 34.
128 Там же. Ф. 408. Он. 2. Д. 83. Л. 6; Д. 81. Л. 9.
124 Там же. Ф. 25. Оп. 2. Д. 4430. Л. 13.
130 Там же. Д. 4436. Л. 43.
m Там же. Ф. 25. Оп. 2. Д. 4436. Л. 42.
132 Там же. Ф. 24. Оп. 2в. Д. 4819. Л. 43-44. Д. 5747. Л. 12.
ш Там же. Ф. 25. Оп. 2. Д. 4466. Л. 7.



      1. Там же. Д. 4690. Л. 13-15.
      2. Архив УФСБ ЛО. Ф. 21/12. Оп. 2. П.н. 19. Д. 1. Л. 25-28.
      3. Там же. Л. 18.
      4. ЦГАИПД СПб. Ф .25. Оп. 2. Д. 4558. Л. 6.

158 Там же. Д. 4640. Л. 6.
134 Там же. Д. 4642. Л. 3.
140 Там же. Д. 4640. Л. 4.
,4' Там же. Ф. 415. Оп. 2. Д. 48. Л. 70-72

        1. Там же. Д. 139. Л. 38-42.
        2. Там же. Ф. 25. Оп. 2. Д. 4670. Л. 19.
        3. Там же. Ф. 417. Оп. 3. Д. 312. Л. 4; Д. 341. Л. 25.
        4. Там же. Ф. 25. Оп. 25. Оп. 2. Д. 4640. Л. 11.
        5. Там же. Д. 4446. Л. 34-36.
        6. Там же. Ф. 415. Оп. 2. Д. 48. Л. 74.
        7. Там же. Д. 71. Л. 45.
        8. Там же. Д. 4446. Л. 24-25.

'*и РГАСПИ. Ф. 77. Оп. Зс. Д. 125. Л. 1-3. Абсолютно противоположную характеристику со ссылкой на того же Жданова в своих воспоминаниях дал Д.В. Павлов. «А.А.Жданов, — пишет он, — неоднократно говорил: "Феофан Николаевич правдив, честен, исполнителен, с таким начальником тыла можно работать"». — Павлов Д.В. Ленинград в блокаде. Л., 1985. С. 129.



          1. ЦГАИПД СПб. Ф. 25. Оп. 2. Д. 4446. Л. 10-12.
          2. Там же. Д. 4483. Л. 12-13.
          3. Там же. Д. 4446. Л. 34-36.

,S4 Там же. Д. 4515. Л. 14.
155 Там же. Ф. 415. Оп. 2 Д. 84. Л. 7, 26-27.
156Там же. Д. 112. Л. 25.


,S7 Там же. Ф. 1816. Оп. 4. Д. 2101. Л. 20. Кроме того, в отчете парторганизации РОНО Смольнинекого района за 1942 г. указывалось, что вопросами политического самообразования учителя занимались мало. Половина из них читала «Ленинградскую правду» и слушала радио, вторая половина — центральные газеты и журналы, а также худ. литературу. Однако, «как правило, труды классиков марксизма, «Краткий курс» не читают». — ЦГАИПД СПб. Ф. 1816. Оп. 3. Д. 307. Л. 18-19. При обсуждении на бюро РК вопроса «О повышении идейно-политического уровня руководящих кадров района» выяснилось, что из проверенных 74 человек руководящего актива большинство политическую литературу и прессу не читали — Там же.



            1. ЦГАИ ПД СПб. Ф. 409. Оп. 3. Д. 1803. Л. 7.
            2. Там же. Ф. 415. Оп. 2. Д. 1125. Л. 7.
            3. Там же. Ф. 417. Оп. 3. Д. 284. Л. 89.
            4. Там же. Ф. 25. Оп. 2. Д. 4515. Л. 7-8.
            5. Там же. Ф. 415. Оп. 2. Д. 280. Л. 116-11боб.

м 31 мая 1943 г. Секретарю московского РК сообщалось о «систематической антисоветской агитации пораженческого п провокационного» характера со стороны члена партии Голубевой, которая в середине 1943 г. высказывала желание выйти из партии. По данным, собранным районным отделом НКВД, она заявляла, что «... второго фронта не будет, войну выиграют американцы и англичане» (октябрь 1942 г.), «... нам не хватает немецкой аккуратности и их идеального порядка» (февраль 1942 г.), наконец, что «... все недовольны этой жизнью в течение 20 лет, никто не хочет этой власти, так как мною несправидливости и правды не найти» (19 мая 1943 г.). — ЦГАИПД СПб. Ф. 415. Оп. 2. Д. 158. Л. 1-3.



              1. Архив УФСБ ЛО. Ф. 21/12. Оп. 2. П.н. 31. Д. 5. Л. 58-61.
              2. Там же. Л. 130-131.

,&6 Там же. Ф. 21/12. Оп. 2. П.н. 57. Д. 5. Л. 474.
167 Там же. Ф. 21/12.Оп. 2. П.н. 57. Д. 5. Л. 25-26.
|&8 Даты нет. Но по расположению и хронологии документов в архивном деле можно сказать, что оно относится к периоду с июня по декабрь 1945 г.
164 Любопытно, что патриотически настроенная часть русской эмиграции также ожидала сближения СССР с западом в конце войны. Как отметил 12 февраля 1945 г. на встрече с советским послом А.Е. Богомоловым В.А. Маклаков, «формы Советской России меняются Никто не знает, какой Россия будет после войны. И не только Россия». Обшей же платформой новых отношений с советской властью мог бы стать русский патриотизм, который «не исключает советского», а «шире и глубже его». — Чему свидетели мы были Переписка бывших царских дипломатов 1934— 1940. Сборник документов в двух книгах Ред. коллегия Е.М. Примаков и др. Книга вторая: 1938-1940. Москва: 1998. С.587.



                1. Архив УФСБ ЛО. Ф. 21/12. Оп. 2. П.н. 47. Д. 5. Л. 479-481.
                2. Там же. Л. 481-482.
                3. Большевик. Февраль 1946. № 3. С. 10.

Отношения партийного руководства Ленинграда с управлениями наркоматов внутренних дел и госбезопасности, а также прокуратурой отнюдь не были безоблачными. В предвоенные месяцы 1941 г. обком и горком ВКП(б) несколько раз обращались к вопросам деятельности УНКВД, прокуратуры и органов юстиции. В частности, 30 мая 1941 г. было принято постановление «О мероприятиях по разгрузке тюрем г. Ленинграда и Ленинградской области», а 13 июля 1941 г. - «Об извра­щениях в системе лагерей и колоний УИТЛК НКВД ЛО и ГУЛАГ НКВД СССР».
Причиной начатого разбирательства и первого из упомянутых поста­новлений было одно писем Жданову, в котором осужденный призвал обратить внимание на положение в тюрьмах города: «Тов. Жданов, дайте воздуха в тюрьмы г. Ленинграда»2. Это письмо было переадресо­вано из Секретариата Жданова начальнику УНКВД Логунову, который направил соответствующую записку в Смольный3. В ней сообщалось, что по вине органов прокуратуры и суда тюрьмы Ленинграда оказались переполнены в 3-4 раза против установленных нормативов. Причинами такого положения были нарушения уголовно-процессуального кодекса, допущенные следственными органами, несвоевременное рассмотрение в судах уголовных дел и кассационных дел, «перегибы» в привлечении к уголовной ответственности со стороны органов милиции и чрезмерная суровость судов^.
Накануне войны проявилась еще одна особенность системы - состя­зательность (а иногда и конфликтность) органов НКВД с одной сторо­ны. и прокуратуры и суда. - с другой. Если инициатором постановления ОК ВКП(б) о перегрузке тюрем был начальник УНКВД (действовавший, как отмечалось, по указанию Смольного, который, в свою очередь, счел необходимым отреагировать на анонимное послание из «Кресгов»), то в случае с нарушением законности в системе лагерей в этой роли высту­пил облпрокурор Балясников, представивший секретарям ОК перечень вопиющих фактов о случаях массовых нарушений законности в обеспе­чении режима и содержания заключенных. В справке ОК ВКГ1(б) отме­чалось, что избиения, незаконные аресты, взяточничество за освобож­дение от работы, выведение больных, отказавшихся от работы в «вос­питательных целях» на мороз, обвешивание при выдаче пайков, воров­ство. игнорирование правил техники безопасности, предательство инте­ресов службы (помощь в совершении побегов из лагерей) - порождало ... антисоветские настроения и контрреволюционные разговоры не толь­ко среди политических и уголовных преступников, но и среди бытови­ков и указников». Желая подчеркнуть опасность сложившегося положе­ния в справке Обкома ВКП(б) указывалось, «герезродственников, при­ходящих к заклюгенным на свидание и освобождающихся после отбытия срока, о положении в местах заклюгения становится известным населе­нию, среди которого бывшие заклюгенные распространяют антисоветские разговоры» (курсив наш - Н.Л.у. Материалы Гарвардского проекта также подтверждают, что одним из каналов альтернативной информа­ции о положении в стране была неконтролируемая властью коммуника­ция населения, в том числе отбывших наказание в лагерях НКВД с теми,
кто находился на свободе5.
В деятельности органов УНКВД ЛО в довоенное время доминировал обвинительный уклон, что соответствовало в целом духу времени и недавнему прошлому. Эта тенденция в работе госбезопасности столкну­лась с другой, порожденной решением ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 17 ноября 1938 г., обязывавшем всех коммунистов наркомата вести реши­тельную борьбу с извращениями в следственной работе, выявлять фаль­сификаторов, «засевших в органах НКВД». В Ленинграде это вылилось в рассмотрение в конце 1940 на бюро обкома партии вопроса о деятель­ности начальника 2-го отдела Транспортного Управления УНКВД И.И. Ермолина, который, по показаниям ряда сотрудников Управления, про­изводил необоснованные аресты, искуссгвенно создавал диверсионно- вредительские организации, допускал запрещенные методы в ведении следственной работы. Результатом явились аресты 27 руководящих ра­ботников завода «Электросила», которые были приговорены к расстре­лу (в связи с выходом вышеупомянутого решения ЦК и СНК их «дело» было отправлено на доследование), а также 15 руководящих работников Балтийской Днобазы.
От арестованных путем физического воздействия (стойки по 6-8 суток) и угрозами добивались дачи показаний о наличии в Ленинграде правотроцкистского центра во главе с секретарем ГК А.А. Кузнецовым. Вероятно, последнее обстоятельство придало рассмотрению «дела Ермо­лина» в Смольном достаточно бескомпромиссный характер. Несмотря на то, что комиссия УНКВД «не обнаружила» ошибок в деятельности Ермолина, назвав заявления трех его коллег «голословными и неподт­вержденными фактами» и уволив из органов одного из инициаторов разбирательства, горком ВКП(б) настоял на повторном изучении дея­тельности Ермолина и создал для этого новую комиссию УНКВД.
В итоговой справке, представленной в ГК ВКП(б), в целом признава­лись факты преступной деятельности начальника 2-го отдела Транспор­тного Управления УНКВД с одним лишь дополнением, что в конструк­ции право-троцкистского центра лидерство «отводилось» не А.А. Кузне­цову, а секретарю ОК ВКП(б) Штыкову6. Показательно, что партийной власти удалось отстоять свои позиции в отношении УНКВД, добиться увольнения из органов Ермолина, против чего на всей стадии расследо­вания, продолжавшегося больше года, возражали начальник Управле­ния Гоглидзе и его заместитель Иванов. Кроме того, был создан преце­дент того, что обращение рядовых сотрудников УНКВД в местные партий­ные органы через голову своего начальства может привести к положи­тельному результату. Несомненно, что «дело Ермолина» показало еще раз ленинградскому партийному руководству потенциальную опасность УНКВД не только для города, но и для них самих.
Итак, анализ протоколов Обкома ВКП(б), относящихся к довоенно­му периоду, в целом показывает, что именно партийное руководство координировало и направляло деятельность правоохранительных орга­нов и судов. Например, постановляющая часть решения бюро ОК «Об антисоветских вылазках в Новгородском районе» от 29 ноября 1940 г. «обязывала» начальника УНКВД в пятидневный срок закончить след­ствие по делам, а облпрокурора и управление юстиции «срочно провести в Новгороде судебные процессы по этим делам с применением строжай­ших мер наказания»7.
Однако в отличие от «дела Ермолина», где Смольный вел себя дос­таточно смело и бескомпромиссно, не согласившись с мнением руковод­ства УНКВД, реакция на информацию облпрокурора о нарушениях в деятельности сотрудников ряда отделов УНКВД была иной. Вскрытых ОК и ГК ВКП(б) недостатков в работе «ленинградского Гулага» с лихвой бы хватило для оправдания самых решительных мер в отношении про­винившихся. Однако в данном случае сочли целесообразным «не ссо­риться» с могущественным ведомством Берия и ограничиться вынесени­ем выговора начальнику УИТЛК УНКВД ЛО Г. Флоринскому с доведе­нием до сведения наркома внутренних дел о положении в лагерях и колониях, расположенных на территории Ленинградской области. Сте­нограмма выступления секретаря ОК Штыкова сохранила примиритель­ные нотки у ведущего заседание бюро: «По первому пункту насчет Флоринского. Я думаю, что не решать на бюро о снятии с работы. Если руководство (Берия - прим. Н.Л.) найдет нужным, пускай снимает. А выговор ему надо объявить... По третьему пункту. Будем посылать т.Берии записку? И по ГУЛАГу и по нашим лагерям. Давайте тогда пошлем»8.
Важнейшими институтами, которые принимали участие в сборе ин­формации, были органы государственной безопасности, партия, распо­лагавшая несколькими отделами, осуществлявшими изучение настрое­ний населения, газеты, редакции которых получали письма читателей и нередко составляли их обзоры, различные общественные организации (союз воинствующих безбожников, например), политорганы армии и флота. Существовал и неформальный контроль - «сигналы трудящих­ся». которые обращали внимание на различные события общественной и частной жизни. Наиболее значимыми каналами получения сведений были информаторы советской тайной полиции, партинформаторы и работники отделов агитации и пропаганды, которые вели учет вопросов, задававшихся во время различных лекций и бесед, письма, которые регулярно просматривались цензурой, а также показания арестованных органами госбезопасности. По свидетельству одного из бывших сотруд­ников Ленинградского Управления госбезопасности, в довоенное время в Ленинграде не существовало постоянно действующих органов по сбо­ру, анализу и обобщению информации о положительных и негативных настроениях. Эти задачи решались всеми оперативными службами. Информация сначала обобщалась на уровне отделения, затем — отдела и Управления в целом. Ссылаясь на свой опыт, В.И. Бережков утверж­дает. что «обзорные документы составлялись не в угоду какой-либо личности. Открытым текстом упоминались негативные высказывания в адрес партийных и государственных деятелей самого высокого уровня, вплоть до Сталина. Правда, после изложения сути материалов писалось: «...в адрес одного (или «об одном») из руководителей партии и прави­тельства»9. Вместе с тем, не разрешалось брать письменную информа­цию от агентуры в отношении партийных (от горкома и выше) и госу­дарственных деятелей. О таких материалах оперативный сотрудник дол­жен был устно докладывать своему руководителю, который и давал команду составить справку10.
Даже полный доступ к архивным материалам спецслужб не позволит нам сделать окончательные выводы относительно оценки сопротивле­ния и различных форм протеста в советский период. В лучшем случае, мы узнаем лишь то, что отложилось в архивах, главным образом госбе­зопасности, т.е., что было ими выявлено. Невыявленные тайной полици­ей участники сопротивления режиму, вероятно, навсегда останутся не­известными. Однако, признавая ограниченность источников, которые мы используем, нельзя полностью отрицать необходимость их изучения и применения.
В условиях войны целями политического контроля были нейтрализа­ция немецкой и иной враждебной пропаганды, изучение настроений с целью обеспечения лояльности населения на фронте и в тылу, предот­вращение и искоренение различных форм протеста и оппозиции, лока­лизация «нездоровых» настроений, формирование эпической коллек­тивной памяти о войне и блокаде. В период битвы за Ленинград это означало контроль за движением информации во всех направлениях с целью недопущения распространения негативных настроений, связан­ных с голодом и высокой смертностью.
Задачи политического контроля формулировались как на основании ожиданий власти относительно действий противника и поведения насе­ления в условиях начавшейся войны11, так и конкретных обстоятельств.
складывавшихся на том или ином участке фронта и в тылу. В первом случае речь шла о комплексе превентивных мер по обеспечению стабиль­ности на «внутреннем фронте», носивших универсальный характер, во втором — оперативном реагировании, которое различалось в зависимо­сти от времени и места. Такое различие представляется необходимым сделать не только для того, чтобы показать общее и особенное в осуще­ствлении политического контроля.
Оценка настроений в армии и в тылу на основании материалов НКВД, военных трибуналов и военной прокуратуры должна, на наш взгляд, учитывать фактор стабильности режима контроля в рассматри­ваемый промежуток времени. Очевидно, что усиление репрессивного уклона на центральном уровне, происходившее по причине провалов на отдельных участках советско-германского фронта (например, на киевс­ком направлении летом 1941 г. или под Сталинградом в июле - августе 1942 г.), оказывало воздействие на деятельность органов контроля на всей территории СССР. Происходивший, как правило, всплеск их актив­ности приводил к давлению на агентурную сеть, что приводило к ста- тистигескому росту зафиксированных антисоветских проявлений, в том числе опасных военных преступлений. Иными словами, в разные пери­оды войны и битвы за Ленинград были разные режимы контроля с различающимися установками репрессивных органов. Например, на Ленинградском фронте в первые месяцы войны, особенно в августе — начале сентября 1941 г.. отношение к дезертирам было гораздо более либеральным, чем в последующем, после принятия в сентябре приказа «Ни шагу назад».
Таким образом, анализ статистических данных военных трибуналов и органов НКВД целесообразно производить с учетом того репрессивно­го режима, который существовал в тот или иной период. Выделение таких периодов с неизбежностью ставит вопрос о критериях квалифика­ции политического контроля. Спектр видов политического контроля различается, на наш взгляд, в зависимости от того, как распределяются задачи по обеспечению «внутреннего фронта» между основными инсти­тутами: партией, НКВД, прокуратурой, общественными организациями, самими гражданами.
Представляется, что в первые два месяца войны был создан общий режим политического контроля в условиях военного времени, который на 90 был одинаковым на всей территории СССР. Ключевую роль в нем играли органы госбезопасности и военная цензура. Партийный и поли­тический аппарат фактически также выполняли функции тайной поли­ции. Такой режим фактически просуществовал с небольшими изменени­ями до середины 1943 г., то немного ослабевая, то вновь усиливаясь (лето 1942 г.).


 

В 1941 г. для служебного пользования было выпущено специальное пособие о немецких поселениях в Советском Союзе18. В нем приводи­лись данные об истории возникновения немецких общин, их численно­сти. географическом положении, процентном соотношении фольксдойче и лиц других национальностей. Сводные таблицы были составлены не только для сельской местности, но и для городов.
В докладе референта германского министерства пропаганды Врохена на заседании рабочей комиссии имперского совета обороны, состояв­шемся еще 26 июня 1935 г. подчеркивалось, что в мирное время разведка должна раскрывать психологию предполагаемого противника, знать все противоречия в его лагере. На нее возлагалось также наблюдение за работой партийных руководителей, средств пропаганды, сбор и подго­товка специального пропагандистского материала по каждой интересу­ющей Германию стране (книги, пластинки, фильмы, картотеки о миро­вой прессе и радиостанциях, а также об отдельных личностях). Для ведения психологической войны рекомендовалось своевременно подго­товить кадры пропагандистов, переводчиков, специалистов в области радиоперехвата19.
В разработке концепции пропаганды внимание обращалось как на психологический фактор — внушить страх и преклонение перед вермах­том, Германией, так и на идеологический - убедить советских людей в теоретической ущербности марксизма-ленинизма, бесчеловечности ста­линского режима и, вместе с тем, показать преимущества национал- социализма. Главная задача пропаганды состояла в том, чтобы пробу­дить в противнике чувство: национал-социализм превосходит всех и является непобедимым. Один из теоретиков пропаганды подчеркивал, что победит тот, «кто в результате неожиданных военных успехов, достигнутых пусть даже с помощью жестоких методов, сможет пробу­дить у неприятеля представление: кто может больше, чем я, тот может невозможное»20.
Важнейшими принципами психологической войны немецкие теоре­тики считали необходимость ориентации в пропаганде на чувства и инстинкты человека и, прежде всего на инстинкт самосохранения и продолжения рода; максимальную доступность предлагаемой информа­ции; широкое привлечение социалистической фразеологии; использова­ние всех возможных средств пропаганды.


 



В начало
часть 6



Исходя из того, что в военное время моральный фактор является определяющим при приблизительном равенстве сторон, ему уделялось исключительно большое внимание. Военный психолог Блау писал, что сферой, в которой происходит «вербовка» противника, является челове­ческая психика. Поэтому пропагандистская деятельность рассматрива­лась как часть прикладной психологии, а подготовка к войне с тем или иным противником включала в себя наряду с изучением степени поли­тической и социальной напряженности также его психологические осо­бенности, потребности и целевые установки будущих объектов пропа­ганды21.
При ведении военной пропаганды рекомендовалось всячески воз­буждать у противника инстинкт самосохранения, чувство тоски по жене и семье с тем, чтобы вызвать ослабление воинской дисциплины и стой­кости. Использование в пропаганде привлекательных социалистических идей называлось одним из необходимых условий ее успеха. «Было бы промахом, — писал один из теоретиков ведения психологической вой­ны — бороться против марксизма, не используя в известной степени марксистскую заразу»22.
В целях психологического обеспечения идеологического противо­борства брались на вооружение и «русские» идеи, и специфика русской души, и русская литература, и конкретные социальные слои. Пытаясь описать особенности «загадочной» русской души, авторы брошюры «Политические задачи немецкого солдата в России в свете тотальной войны» отмечали, что русские живут не умом, а чувством, что характер­ной национальной чертой является богатство чувств и аффектов, интен­сивность внутренней жизни. Кроме того, подчеркивалось, что «русские веруют, они хотят веровать во что-нибудь или кого-нибудь», что «рус­ским необходимо крепкое руководство (сильная личность)». Патрио­тизм советского народа выводился из того, что «русские в своих дей­ствиях всегда ищут идеи», наиболее популярными из которых являются идеи патриотизма. Они утверждали, что патриотизм большинства про­стых людей подсознателен и в этом заключается невиданный успех пропаганды большевиков. Подчеркивая приоритет психологического воздействия в пропаганде против СССР, авторы рекомендаций писали, что «если нам не удастся заставить русских поверить в нас. то вряд ли подействуют разумные аргументы»24.
Пропаганда противника постоянно прибегала к цитированию выдаю­щихся представителей русской литературы — Достоевского, Гоголя. Тол­стого, Бунина, Короленко, Горького, Гумилева, Л.Андреева, Лермонтова, Фета, Тютчева, Чернышевского и других. Из их произведений подбира­лись отрывки, свидетельствующие о неприятии авторами революций и насилия, цитировались высказывания об отсталости России и «особой» роли крестьянства в ее истории, жертвенности и смирении как высших добродетелях человечества, «исцеляющей» роли веры и русском народе — «народе-богоносце». Ф.М. Достоевский представлялся в качестве идеоло­га антисемитизма, величайшего противника социализма и пророка анти­гуманной сущности советской власти, прообразом которой была соци­альная система Шигалева, изображенная писателем в романе «Бесы».

Нацистское руководство требовало создавать пропагандистскую види­мость того, что «главные враги Германии — не народы Советского Союза, а исключительно еврейско-большевистское советское правитель­ство со всеми подчиненными ему сотрудниками и коммунистическая партия, предпринимающая усилия, чтобы добиться мировой револю­ции», что «германские вооруженные силы пришли в страну не как враг, а, напротив, стремятся избавить людей от советской тирании»24.
Принципиальные установки нацистских теоретиков психологичес­кой войны, их оценки уровня социально-политической напряженности в СССР легли в основу пропагандистского обеспечения плана «Барба­росса». Пропаганду в войне против СССР предлагалось вести по следу­ющим направлениям:



  1. Обвинение СССР в развязывании войны и распространение версии о ее превентивном характере со стороны Германии.
  2. Заявления о непобедимости вермахта, превосходстве его ору­жия и боевой техники.
  3. Дискредитация командного состава Красной Армии и руково­дителей Советского государства.
  4. Призывы к прекращению сопротивления и добровольной сдаче в плен, сопровождаемые обещаниями хорошего обращения с со­ветски м и воен н оп л е н и ы м и25.

Функции «идеологического тарана» должны были обеспечить про­паганда антикоммунизма, масштабная критика советской действитель­ности (включая весь послеоктябрьский период), а также специфичес­кий для нацизма антисемитизм: во всех мировых и советских «грехах» виноваты только евреи; против евреев были Вольтер, Наполеон, Гете, Гюго, Достоевский и т.д. Возникновение и развитие марксизма, рас­пространение его в России и победа Октябрьской революции изобра­жались как «стремление еврейства к мировому господству». Воинству­ющий антисемитизм был сквозной темой немецкой пропаганды. Она вращалась вокруг следующих тезисов: 1) война затеяна еврейскими капиталистами Англии и США и ведется в их интересах. Поэтому русский народ вынужден проливать кровь за дело мирового еврейского капитала, 2) евреи являются активнейшими членами советского прави­тельства и именно они втянули СССР в войну против Германии, 3) евреи составляют большинство политического состава Красной Армии и имен­но они гонят красноармейцев в бой.


Основным содержанием антикоммунистической пропаганды явля­лось разоблачение советской действительности. О масштабности осуще­ствленного до войны анализа свидетельствует многочисленное исполь­зования исторических фактов и противоречий советского общества: Ломагин. Т. I.
насильствснность коллективизации, неадекватность ударного стаханов­ского труда и распределительных отношений, чрезмерная тяжесть нало­гов, декларативность Конституции 1936 г. в вопросах демократии, про­тиворечия между личностью и обществом, репрессивный характер госу­дарства. отношения советской власти с церковью, различия во взглядах Сталина и Ленина, факты социальных конфликтов 20-х гг. (волнения на Боткинском, Ижевском заводах) и др. Характерно, что перечисленные темы невольно ассоциируются с тем, что сгало изначальным объектом гласности в СССР в 1980-90-х гг.
В критике марксистской и ленинской концепций социализма и ком­мунизма содержались и заслуживающие внимания аргументы: реаними­ровался классический тезис Бернштейна о несовпадении теории и прак­тики научного социализма, но в большей мере научные и социальные аспекты советско-большевистской теории и практики сопоставлялись с немецким «истинным социализмом». При этом подчеркивалось, что советские идеи базируются на абсолютизации классового принципа, а национал-социализм выдвигает общечеловеческие ценности. В пропа­гандистских материалах заявлялось, что большевики отрицают опыт мировой цивилизации — частную собственность, религию, культурную общность с Европой.
В условиях начавшейся войны эти «заготовки» реализовывались в основном в применении агитационно-пропагандистских методов по от­ношению к населению оккупированной территории. Красной Армии, к блокированному Ленинграду, к населению прифронтовой полосы. В листовках, радиопередачах, забрасываемой литературе, немецкой пери­одике, издававшейся для жителей оккупированных областей СССР, интенсивно излагались конкретные варианты и идеи той общеидеологи­ческой концепции, которая формировалась задолго до войны. Есте­ственно, что базовые принципы подвергались некоторым коррективам, переживали эволюцию, дополнялись новыми аспектами и оттенками. Но в принципе в идеологическом противостоянии СССР в годы Отече­ственной войны Германия следовала наработкам предвоенных лет.
К началу войны с СССР вермахт имел в своем распоряжении 11 рог пропаганды общей численностью около 2 250 человек. Три такие роты входили в сосгав группы армий «Север» и занимались ведением пропа­ганды среди защитников и населения Ленинграда, жителей временно оккупированных районов Ленинградской области. Уровень подготовки подразделений пропаганды противника был достаточно высоким. Дос­таточно сказать, что многие военные пропагандисты после войны зани­мали ключевые посты в системе средств массовой информации ФРГ26.
Конкретизация психологических и идейно-политических установок в 1941-1942 гг. отразилась в обозначенных целях разъединения советской
общности (в классовом аспекте противопоставлялись интересы кресть­ян, рабочих, интеллигенции, в межнациональном — нации, вплоть до образования отдельных государственно-национальных структур, проти­вопоставлялись друг другу армия, НКВД и коммунистическая партия, а также их общие интересы интересам простого народа).
Кроме того, в немецкой пропаганде присутствовал значительный объем персонификации. В первые годы войны советскому культу Сталина противопоставляется пропаганда личносги А.Гитлера. С конца 1942 г. резко возросла критика как личности Сталина, так и проводимой им политики. Параллельно с этим велась активная пропаганда личности Власова. В ответ на советские методы привлечения к идейной пропаганде писателей, деятелей культуры в немецкой агитации и пропаганде усили­лось обращение к литературным произведениям русских писателей.
Основной формой немецкой пропаганды были листовки, которые в больших количествах распространялись при помощи авиации. Уже в середине июля 1941 г. они были сброшены в пригородах Ленинграда и проникли в него27. Листовки печатались сперва, как правило, на плохой бумаге, без всякого художественного оформления, лишь иногда встреча­лись грубо выполненные карикатуры28. Высоким качеством отличалась агитлитература, изготовленная в Риге или в самой Германии, откуда, в общей сложности, пересылалась примерно третья ее часть. В значитель­но меньшей степени использовались газеты на русском языке, которые печатались в виде газеты «Правда». До сентября 1941 г. изредка разбра­сывались отдельные номера издававшейся в г. Дно газеты «За родину».


Наиболее полное собрание немецких листовок, использовавшихся Германией на восточном фронте, было опубликовано К.Кирхнером29. Как следует из указателя мест распространения листовок, в течение военных месяцев 1941 г. роты пропаганды вермахта распространили в Ленинграде 18 различных типов листовок30, общий тираж которых варь­ировался от нескольких сотен тысяч до нескольких десятков милли­онов31 . Например, в критические дни начала сентября 1941 г. жителям города была адресована листовка, в которой ленинградцам предлагалось требовать «мирной передачи Ленинграда германским властям». Горожа­нам советовали последовать примеру Парижа, который был сохранен. В противном случае ленинградцев ждала участь Варшавы, которая была уничтожена в результате бомбардировок. Фотографии непострадавшей столицы Франции и разрушенной столицы Польши прямо ставили воп­рос о том, какой выбор для мирного населения предпочтительнее32. Вскоре последовало еще одно обращение к войскам и населению Ленин­града активнее участвовать в борьбе «против комиссаров и жидов» с тем, чтобы принести «мир измученной родине». Эта листовка была издана тиражом в 12,5 миллионов экземпляров33.


 

Можно выделить три этапа агентурной деятельности противника с целью подрыва моральной стойкости защитников города. В первые военные месяцы осуществлялась заброска в советский тыл парашютис­тов. По мере приближения немецкой армии к Ленинграду стала произ­водиться засылка агентов большими группами. Основной их контингент составляли антисоветски настроенные лица, проживавшие на оккупиро­ванной территории, военнопленные, морально разложившиеся женщи­ны, дети репрессированных родителей. Проникновение в город осуще­ствлялось под видом беженцев.
Агентурная работа не прекращалась даже после того, как в Ленинг­раде была создана мощная заградительная служба и выставлены много­численные контрольно-пропускные посты и патрули. Например, в конце февраля 1942 г. группа немецких агентов смогла проникнуть в город со стороны Финского залива. Она тщательно обследовала районы Новой и Старой Деревни, центра города, включая территорию, прилегающую к Смольному, расположение военный кораблей на Неве, и затем после недельного пребывания в Ленинграде через Лахту вернулась обратно, нанеся на карту несколько десятков военных объектов, мест сосредото­чения сил МПВО, складов и т.п.44
В 1942-1943 гг. подрывная работа, как отмечал бывший начальник Ораниенбаумского районного отдела госбезопасности П.А. Васильев, велась специально подготовленными агентами, переходившими линию фронта в основном поодиночке. Кроме упоминавшейся Гатчинской школы подготовкой кадров для ведения антисоветской деятельности в Ленинграде занимались разведшколы, находившиеся в Таллинне. На­рве, Пскове, Валках. Переправочными пунктами в Ораниенбаумском районе, например, были Копорье, Дятлицы, Глобицы. Петергоф45.
Большое значение придавалось радиопропаганде. Директор Управле­ния радиосвязи и радиовещания Ленинграда Н.А. Михайлов вспоминал, что еще до войны с Германией передавалось множество антисоветских передач. «Войне пушками и пулеметами, — писал он, — предшествовала война в эфире... Первой появилась в эфире Италия. Это была своего рода радиоинтервенция. Итальянцы подбирали волну, на которой насе­ление привыкло слушать, и на русском языке вели антисоветские радио­передачи»46.
В первые недели войны против СССР была организована радиотран­сляция из Берлина на русском языке выступления Гитлера, призывавше­го убивать евреев под предлогом того, что «они заняли все руководящие посты», что «за 20 минут опоздания на работу сажают русских в тюрь­му»47. Из Варшавы было передано обращение к колхозникам и колхоз­ницам беречь добро, сопротивляться эвакуации, приветствовать «осво­бодителей»48. 9 июля 1941 г. начальник отдела политпропаганды спец­частей гарнизона Ленинграда бригадный комиссар Степанов сообщал об активизации антисоветской пропаганды на русском языке через финс­кую радиостанцию «Лахти»44.
Отметим, что радиопропаганда противника могла иметь эффект лишь в самом начале войны, до изъятия у населения радиоприемников, коли­чество которых в Ленинграде накануне войны было довольно значи­тельным для того времени - всего около 80 тыс.50
Еще одной формой пропагандистского воздействия на ленинградцев была рассылка жителям города анонимных писем и почтовых открыток антисоветского содержания, а также распространение в Ленинграде на­цистской символики51. Неблагоприятное воздействие на морально-пси- хологическое состояние ленинградцев оказывало значительное количе­ство дезертиров, которые вместе с беженцами являлись носителями негативных настроений и слухов52. Например, только с 16 по 22 августа в Ленинграде были задержаны 4300 человек, покинувших фронт53, с 13 по 15 сентября - 1 481, а за 16 и первую половину 17 сентября - 2 086 дезертиров54. Это потребовало от военных органов принятия специаль­ных мер, исключающих беспрепятственное проникновение в город лиц названных категорий55.
В начале войны в пропаганде противника присутствовали исключи­тельно общеполитические темы, носившие резкий антикоммунистичес­кий и антисоветский характер. Но уже с августа 1941 г. все большее место в ней стала занимать ленинградская проблематика. Учитывая специфику города, являвшегося крупнейшим промышленным центром, острие сво­ей пропаганды немцы направили прежде всего на рабочих. Стахановское движение, ограничение права перехода с одного предприятия на другое, введение строгой ответственности за нарушение трудовой дисциплины, увеличение продолжительности рабочего дня, милитаризация экономи­ки в довоенный период - вот далеко не полный перечень тем, поднимав­шихся в пропаганде противника56.
Рассчитывая использовать в своих целях советских граждан немец­кой национальности, проживавших в Ленинграде и пригородах, против­ник с первых дней войны стал распространять листовки в районах их сосредоточения - в Стрельне57, а также в так называемой Саратовской колонии, находившейся на правом берегу Невы58.
В начале августа 1941 г. ленинградцам стала навязываться идея «открытого города» как кратчайший путь избавления от тягот войны. При этом основным аргументом было сохранение Парижа, который французское правительство объявило открытым. Эта тема была главной в пропаганде противника на всем протяжении ленинградской эпопеи59.
В августе и сентябре 1941 г. немецкие агитаторы идею превращения Ленинграда в «открытый город» пытались подкрепить «рекомендация­ми» Рузвельта сдать его немцам, а также провокационными заявления­ми о письме Якова Джугашвили Сталину с призывом не мучить народ60.
Верующим внушалась мысль о том, что неудачи СССР есть «наказа­ние божье» за довоенные грехи советской власти, что их надо принимать как должное. С немецкой пропагандой смыкалась антисоветская агита­ция среди религиозно настроенной части населения, которая проводи­лась на общем фоне патриотического характера проповедей, а также значительного расширения деятельности религиозных организаций. С конца августа 1941 г. в связи с частыми воздушными тревогами и артобстрелами «церковники стали проводить свою подрывную работу в жилишной системе среди женщин, жен и членов семей, призванных в Красную Армию», которым внушался страх и мысль о бесполезности борьбы. С наступлением значительных продовольственных трудностей верующим стала навязываться идея, что голод есть наказание тем, кто не карается смертью и страданиями на фронте61.
Немецкая газета «За родину», представляя бедствия ленинградцев в виде «кары Высшего Суда», цинично вопрошала: «Была ли в этой расплате соблюдена справедливость?» и отвечала: «Конечно, нет! Хри­стианство не обещает нам торжество справедливости в этом мире. Одна­ко оно обещает его нам за рубежом истории и вообще земной жизни»62.
Принимая во внимание изменение структуры населения Ленинграда в связи с мобилизацией значительной части мужчин, противник с сен­тября 1941 г. основным объектом своей пропаганды избрал женщин. После рассуждений о бедственном положения ленинградцев в листовках противника следовали призывы скрывать мужей от мобилизации, сове­товать красноармейцам сдаваться в плен, саботировать оборонные рабо­ты. требовать хлеба, сдачи города или объявления его открытым63.
Немецкая разведка настоятельно рекомендовала «полностью исполь­зовать» все возможные средства пропаганды, изменить ее методы и приспособить к местным условиям борьбы6,1. Выражая недовольство малым количеством распространяемых в Ленинграде листовок, СД на­стаивала на том. чтобы этот недостаток был устранен как можно скорее. Содержательная сторона пропаганды должна была учитывать психоло­гические особенности различных категорий населения во всех пропаган­дистских материалах, «начиная с прокламаций-лозунгов и кончая поли­тическими листовками».
Важнейшей целью пропаганды были «паралич воли» ленинградцев к сопротивлению и создание общей неуверенности относительно целесо­образности мероприятий, проводимых советским режимом. Задача про­паганды состояла в том, чтобы представлять их как меры, отвечающие интересам немцев. Например, по мнению разведки, в листовках следо­вало поощрять рабочих брать в руки оружие, поскольку «в решающий момент» они должны повернуть его против советского режима. Рабочие не должны уклоняться от минирования домов, поскольку после сдачи города, за которую агитировали немецкие пропагандисты, у них (рабо­чих) будет возможность своевременно устранить взрывные устройства и таким образом доказать свою лояльность новой власти. Побуждение недоверия к ключевым институтам советского режима — прежде всего НКВД - также было в центре внимания. СД предлагала пропагандистам сосредоточиться на том, чтобы запугать активных сгорон ни ков советс­кого режима, призывая ленинградцев фиксировать их как «агентов НКВД», с тем, чтобы в случае вступления в город немецких войск передать соответствующие списки командованию вермахта65.
Активность немецкой пропаганды на Ленинградском фронте вынуди­ла начальника Политуправления Ленфронта издать 23 октября 1941 г. специальный приказ, в котором отмечалось, что «фашисты развернули на ленинградском направлении широкую агитацию: распространяли антисоветские листовки с пропусками для сдачи в плен, установили громкоговорители на передовых позициях, засылали к нашим окопам своих солдат, агитировавших за переход красноармейцев на сторону врага, прибегали к разного рода провокациям».
Начальник Политуправления (ПУ) указал на необходимость «повы­шения бдительности», готовности к возможным провокациям. Он при­казал беспощадно уничтожать провокаторов и изменников, а также активизировать работ}' политаппарата66. По мнению работников 7-го отдела Политуправления Ленфронта, немецкая пропаганда среди защит­ников и населения Ленинграда обладала рядом достоинств. Она доста­точно оперативно реагировала на события общественно-политического и военного характера; умело использовала «социальную демагогию и дезинформацию, способную оказывать влияние на отсталые элементы»; быстро реагировала на приказы и документы советского командования с целью их дискредитации; широко применяла в своих целях советские документы, постановления правительства, наркома обороны, приказы командующих фронтами, армиями и даже материалы отдельных воин­ских частей; охватывала широкий круг тем, избегая при этом многотем- ности в отдельных материалах; широко использовала агентурную про­паганду.
Среди недостатков пропаганды противника, отмеченных Политуправ­лением Ленфронта, были отмечены следующие: переоценка социально- политической напряженности в советском обществе; отсутствие непре­рывности в пропаганде; использование в основном общеполитических тем в ущерб конкретной целевой пропаганде, адресованной конкретным воинским частям, жителям определенных районов Ленинграда и области; бессистемность звуковой пропаганды67. Весьма примечательно, что ре­комендации по улучшению листковой пропаганды, подготовленные для командования 18-й армии фон Унгерн-Штернбергом в октябре .1941 г., в значительной степени совпадают с оценкой советской стороны68.
Военная разведка как и СД обращала внимание на развитие антисе­митизма, относя его к существенным характеристикам «психологии рус­ского солдата». Например, для командования 18-й армии очень опера­тивно был переведен дневник погибшего на Ленинградском фронте красноармейца, содержание которого было, очевидно, командованием группы армий абсолютизировано. В дневнике отразилось восприятие безымянным автором событий в Ленинграде и в армии в период с 27 ноября 1941 г. по 7 января 1942 г. Практически в каждой ежедневной записи наряду с указанием на полуголодное положение, в котором находились красноармейцы, а также безуспешные попытки политсоста­ва поднять боевой дух солдат, содержались резкие антисемитские выс­казывания. В дневниковых записях, по сути, был представлен весь «букет» пораженческих и антисоветских настроений (уверенность в техническом превосходстве противника и скорой победе Германии, не­верие советской прессе и политрукам, антисемитизм и т.п.) Описывая развитие настроений в Ленинграде в конце ноября, автор дневника отмечал, что «ненависть по отношению к евреям-торгашам у народа постоянно растет». Записи, относящиеся к первой декаде декабря, отра­зили позицию автора по вопросу о перспективах жизни в случае окку­пации страны немецкими войсками. В частности, в дневнике отмечалось, что русский народ не будет создавать подпольных организаций с целью осуществления революций:
«Русский народ, если ему дать один килограмм хлеба, никогда не будет думать о революции. Он необразован и глуп, и к тому же запуган евреями... (которые) обращаются с ним как с падалыо, по их господству скоро придет конец... Русский народ превращается в дикарей, которые верят самовластной еврейской политике. Давно нора уже проснуться... п повернуть оружие против тех, кто гонит нас на смерть...»*®
Не случайно, что рекомендации военной разведки и СД по ведению пропаганды среди защитников и населения Ленинграда неизменно вклю­чали пожелания более активно использовать антисемитизм.


 

В середине декабря 1941 г. немецкая разведка подготовила предложе­ния по ведению пропаганды на зимний период, разделив объекты на три группы — население оккупированных районов, население Ленинграда и части Красной Армии. Основными темами пропаганды среди населения были следующие: продолжение сопротивления на фронте означает не­минуемо ухудшение положения мирного населения; «на освобожденной попыткам сыграть на патриотических чувствах красноармейцев, пред­ставить в одном строю известных русских полководцев и предателей — последние, дескать, действуют в лучших традициях, борясь за «освобож­дение России».
С еще большей настойчивостью разжигались частнособственничес­кие настроения у крестьян. С этой целью сообщалось о «земельном законе» 15 февраля 1942 г.. о ликвидации колхозов на оккупированной территории, о «прекрасной» жизни немецкого крестьянина.
Не исчезли в пропаганде противника и старые темы — о «непобеди­мости» вермахта, «прелестях» плена, выдающихся достижениях нацио­нал-социализма во всех сферах жизни. При этом «немецкий» или «ис­тинный» социализм непременно сопоставлялся со сталинским, «сто­ящим на краю пропасти». Не оставил противник надежд посеять рознь между красноармейцами и командно-политическим составом (тезисы о голоде в тылу, в Ленинграде и «сытости» политруков). Практически все листовки были написаны в духе антисемитизма76.
Нередко пропаганда шла по пути заимствования у советской спец- пропаганды (т.е. пропаганды, адресованной военнослужащим вермах­та). Так, вслед за Политуправлением Ленфронта немцы в апреле-июне 1942 г. издали 4 листовки сентиментально-лирического содержания, в которых изображались страдания советской семьи. В апреле 1942 г. советской стороной была выпущена листовка для немецких солдат, в которой указывалось, что среди них есть антифашистски настроенные элементы и предлагалось создавать комитеты борьбы против войны, запоминать имена фашистов-гестаповцев и эсэсовцев. В мае в Ленингра­де и частях фронта немцы распространили листовку, в которой говорили о якобы существующей в Красной Армии оппозиции «многих красных командиров» и групп, «имевших связь с немецким командованием». В листовке содержался призыв к бойцам примыкать к этим «ячейкам», запоминать имена «главарей и агитаторов НКВД, записывать все случаи произвола и насилия, умышленные разрушения и уничтожение народ­ного добра истребительными отрядами»77.
Определенная группа листовок противника предоставляла собой фальсификацию некоторых документов руководства РККА и отдельных соединений78.
Заметно улучшилось оформление немецких листовок. Большая их часть издавалась на цветной бумаге, часто они содержали рисунки и карикатуры, иногда выполнялись в стихотворной форме. Язык листовок противника изобиловал штампами советской пропаганды. Практически полностью были исключены ошибки и опечатки, имевшие место в нача­ле войны. Различным был и формат листовок — от совсем маленьких- книжек - пропусков до размера с газетную страницу79.
Летом 1942 г. немецкая пропаганда использовала успешные действия вермахта на южном направлении, а также поражение 2-ой ударной армии под командованием Л.А.Власова и его пленение. Особое значение в пропаганде занимал «новый земельный закон»80. В многочисленных листовках предпринималась попытка доказать, что в оккупированных районах СССР немцы пользуются поддержкой народных масс и ряда политических организаций.
На Ленфронте были сброшены лисговки, представлявшие собой «ре­золюции» митингов рабочих, женщин и колхозников в поддержку не­мецко-фашистской власти. Одна из таких листовок была подписана от имени «Совета Революционеров Освобождения России» некими Моро­зовым П.М., Соловьевым И.Д. и Карасевым Ф.М81.
Со второй половины 1942 г. объем немецкой пропаганды, адресован­ной населению Ленинграда, сократился. Важнейшим средством воздей­ствия по-прежнему оставались листовки, распространявшиеся при по­мощи авиации и артиллерии. Засылавшиеся в город агенты в куда меньшей степени занимались агитацией. Как отмечал начальник Смоль- нинского РО НКВД Пашкин, немецкая агентура занималась главным образом подготовкой террористических актов и диверсий.82 О сохране­нии этой тенденции свидетельствовали сотрудники РО НКВД Дзержин­ского района в феврале 1943 г.83
В партийных архивах отложились фрагментарные свидетельства пропагандистской деятельности противника летом 1942 г. Например, в информационной сводке Смольнинского РК ВКП(б), направленной в горком в начале августа 1942 г., указывалось на наличие на территории ГЭС-4 немецких листовок, которые были собраны и доставлены в рай­ком 54. В аналогичной сводке Ленинского райкома партии от 9 июля 1942 г. сообщалось об антисоветской листовке, написанной от руки и полностью передавалось ее содержание. В листовке говорилось о необ­ходимости уничтожения «сталинского режима» с помощью германской армии, ибо «уже погибло 3,5 миллиона человек за его царствование и нет тому конца»*5.
За исключением листовок, адресованных представителями нацио­нальных меньшинств, а также бывшим репрессированным, содержание пропаганды противника охватывало в основном общеполитические воп­росы.
Осенью 1942 г. немецкая пропаганда на Ленфронте старалась исполь­зовать существенное новшество, принесшее ей определенный успех в период операции по пленению значительного количества военнослужа­щих 2-ой ударной армии, попавших в окружение. Вместо призывов к убийствам комиссаров и политработников в листовках содержались обращения к политсоставу переходить на сторону немецкой армии 86. В ряде листовок, адресованных политработникам, была предпринята по­пытка вступить в дискуссию по принципиальным теоретическим вопро­сам. вопросам морали. В частности, поднимались такие проблемы как сущность отечественной войны, отношение политработников к общече­ловеческим ценностям, в чем состоит смысл жизни т.п. В листовках этого типа провозглашалась амнистия всем коммунистам и политработ­никам Красной Армии, которые добровольно перейдут на сторону вер­махта. В сброшенной 31 октября 1942 г. в расположении войск фронта анонимной листовке «К товарищам — бойцам, командирам и политра­ботникам Красной Армии» содержалась развернутая и внешне привле­кательная программа строительства «послевоенной России» и выхода из войны. Она включала в себя следующие положения: 1) прекращение военных действий, 2) перевод военной промышленности на производ­ство товаров широкого потребления и сельскохозяйственных машин, 3) личная свобода, 4) амнистия коммунистам и политаппарату, 5) осво­бождение политзаключенных, 6) возвращение ссыльных, 7) упраздне­ние колхозов, 8) установление единоличного хозяйства и права частной собственности, 9) восстановление ремесел и торговли, 10) свобода ве­роисповедания. 11) установление социальной справедливости, «мирный труд без большевиков и капиталистов», 12) сотрудничество народов*7. Такого рода «программы» носили откровенно демагогический характер, поскольку важнейшие вопросы о власти, границах, принципах государ­ственного устройства и так называемого «сотрудничества народов» в них не затрагивались вовсе.
Первые месяцы 1943 г. характеризовались снижением пропагандис­тской активности противника. Документы военных архивов практичес­ки не содержат информации о немецкой пропаганде в зоне действий Ленфронта, хотя в донесениях о политико-моральном состоянии лично­го состава и приводились примеры пораженческих или других негатив­ных настроений88.
С весны 1943 г. вновь усилилась радио-и листковая агитация немцев. В связи с этим в некоторых частях КБФ появились случаи антисемитс­ких высказываний89, а Политуправление Ленфронта в мае издало специ­альный приказ о борьбе с пропагандой противника. В приказе отмеча­лось, что отличительной особенностью немецкой пропаганды было ис­пользование на всех участках фронта звукопередач. Содержание антисо­ветской агитации охватывало следующие темы: 1) популяризация вла- совского «Комитета» и его программы, целей РОА, 2) призывы к пере­ходу на сторону немцев и обещание льгот изменникам (приказ ОКВ N 13), 3) распространение слухов о зверствах НКВД на освобожденной от немцев территории в отношении находившихся там в период оккупа­ции советских граждан, 4) пропаганда немецкого «рая» на захваченной территории СССР. 5) всемерная компрометация советского комсостава: в немецких листовках командиры изображались развратниками, вора­ми. пьяницами, неучами и т.п., 6) заявления о тяжелом положении в советском тылу, 7) компрометация правительства СССР и верховного командования, призывы к свержению существующей власти90.
С 1 мая 1943 г. противник на всем протяжении фронта, а также в Ленинграде распространил огромное количество листовок. Как и ранее, их собирали и уничтожали91, однако, «в ряде случаев была проявлена беспечность, и часть листовок осела в войсках и населенных пунктах»92. Сведений о наличии немецких листовок в Ленинграде в 1944 г. в фондах партийных архивов нет вовсе.

В начало
часть 7

3.3. Политический контроль в начале войны:

ПРЕВЕНТИВНЫЕ МЕРЫ И НЕ ТОЛЬКО

Исключительная роль карательных органов в системе государственного управления, неудачи на фронте в начале войны, резкий антисталинский характер немецкой подрывной пропаганды определили в 1941-1942 гг. приоритет административных и репрессивных мероприятий в деле борь­бы с пропагандой противника, различными негативными настроениями и слухами. Начальник УНКВД ЛО П.Н. Кубаткин в одной из своих статей, опубликованной в «Ленинградской правде», цитировал произ­несенные Сталиным на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г. слова, явившиеся программными для деятельности органов гос­безопасности в годы войны:
«Надо иметь ввиду, что остатки разбитых классов в ссср не одиноки. Они имеют прямую поддержку со стороны наших врагов за пределами ссср. Ошибочно было бы думать, что сфера классовой борьбы ограничена пределами ссср. Если один конец классовой борьбы имеет свое действие в рамках ссср, то другой ее конец протягивается в пределы окружающих нас буржуазных государств. Об этом не могут не знать остатки разбитых классов. и именно потому, что они об этом знают, они будут и впредь продолжать свои отчаянные вылазки».
Неотложные задачи органов власти и управления в условиях начав­шейся войны были изложены в заявлении советского правительства 22 июня 1941 г. и в директиве ЦК ВКП(б) и СНК СССР партийным и советским организациям прифронтовых областей 29 июня 1941 г. Наря­ду с другими первоочередными задачами была названа работа по воспи­танию политической бдительности, организации беспощадной борьбы со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами, распро­странителями слухов93.
22 июня 1941 г. НКГБ СССР в связи с началом войны издал дирек­тиву, в которой было приказано немедленно провести ряд мероприятий. Среди них. в частности, были названы: приведение в мобилизационную готовность всего оперативного аппарата Н КГБ-УН КГБ; изъятие разра­батывавшегося контрреволюционного и шпионского элемента; активи­зация работы всей агентурно-осведомительной сети с целью своевре­менного вскрытия и предупреждения всех возможных вредительско- диверсионных актов в системе народного хозяйства. Кроме того, пред­лагалось форсировать эвакуацию арестованных, в первую очередь из районов, в которых создалось напряженное положение, а также эваку­ировать архивные материалы и другие секретные документы, не являю­щиеся необходимыми для текущей оперативной работы94.
В тот же день НКВД и Прокуратура СССР издали директиву о переводе лагерей, тюрем и колоний на военное положение. Органам внутренних дел и прокурорам был отдан приказ прекратить освобожде­ние из лагерей, тюрем и колоний «контрреволюционеров, бандитов, рецидивистов и других опасных преступников», арестовать заключен­ных, на которых имелись материалы об антисоветской деятельности, прекратить всякую переписку заключенных и, наконец, перевести охра­ну мест лишения свободы на военное положение05.
В городах было произведено изъятие «активно действующего контр­революционного элемента», главным образом .подозреваемым в терро­ристических намерениях, совершении диверсий и шпионаже.
Как сообщал 22 июня 1941 г. Начальник УНКГБ по г. Москве и Московской области П. Кубаткин. впоследствии переведенный в Ленин­град, подчиненные ему территориальные органы госбезопасности уста­новили «учащенный прием всей агентурно-осведомительной сети», де­ятельность которой была направлена на выявление антисоветской дея­тельности подучетного элемента и лиц, распространявших пораженчес­кие и повстанческие настроения96.
26 июня 1941 г. Нарком государственной безопасности В.Меркулов подписал Директиву №148 об аресте и предании суду военного трибунала распространителей панических слухов, пытавшихся дезорганизовать тыл97.
В Директиве НКГБ СССР № 152 от 28 июня 1941 г. наркомам госбезопасности союзных и автономных республик, а также начальни­кам УНКГБ краев и областей в связи с тем. что в условиях войны «антисоветские элементы пытаются сеять различные провокационные слухи с целью вызвать панику и растерянность среди населения» предла­галось принять меры к пресечению подобных слухов».
В связи с этим органам госбезопасности предлагалось выявлять и привлекать к ответственности «злостных распространителей слухов .... объявляя об этом в печати, по согласованию с первыми секретарями ЦК союзных республик, крайкомов и обкомов»98.


 

г) все отбывшие срок наказания по обвинению в шпионаже, диверсии, терроре, вредительстве или повстанчестве;
л) бывшие политбандиты, перебежчики, белые, харбиипы, выход­цы из Монголии, на которых в настоящее время имеется компро­метирующий их материал;
е) лица, исключенные из ВКП(б) по политическим мотивам, если в настоящее время проявляют недовольство и антисоветские настроения;
ж)   лица без определенных занятий и места жительства и у гол о в н и к и -реци д и висты »
JI. Берия и В. Меркулов призывали к внесению на учет подходить «осторожно, предварительно проверяя имеющиеся у вас материалы», учитывать, что «среди указанных выше категорий могут оказаться от­дельные члены и кандидаты в члены ВКП(б), орденоносцы, знатные стахановцы, лица, члены семей которых находятся на службе в Красной Армии, Военно-Морском Флоте или в органах НКГБ-НКВД. Семьи этой категории подлежат выселению лишь при наличии на них особо серьез­ных проверенных материалов, влекущих за собой арест глав семей.
Нетрудоспособные мужчины и женщины старше 60 лет выселению не подлежали, а выселение больных откладывалось до их выздоровления.
Списки выселяемых подлежали утверждению военными советами округов, принявших решение о выселении. Операция по выселению могла проводиться только с санкции НКГБ-НКВД109.
29 и 30 августа 1041 г. были приняты решения о немедленном выселении из пригородов Ленинграда и восьми районов Ленинградской области населения немецкой и финской национальности. При этом специально указывалось, что в связи с близостью фронта финское и немецкое население области частично уходило в леса, ожидая прихода немцев, в то время как русское население стекалось в Ленинград110.
Органам госбезопасности удалось сдержать недовольство населения в период блокады и весьма оперативно тушить очаги сопротивления режи­му, не прибегая, как правило, к публичным репрессивным мерам. Это, конечно, не означало того, что политический контроль осуществлялся в городе исключительно скрытно. Напротив, одной из характерных черт деятельности УНКВД и других правоохранительных органов была их относительная публичность в расчете на обеспечение общей превенции. Основные печатные органы — «Ленинградская правда», «Пропаганда и агитация»111 и другие издания публиковали информацию не только о нормах, регулирующих поведение населения в условиях войны, но и о выявленной органами госбезопасности антисоветской деятельности и суровом наказании, которое понесли виновные. Средства массовой ин­формации и особенно газета «Ленинградская правда» регулярно инфор­мировали ленинградцев о деятельности Военного Трибунала, разъясняли вопросы правовой ответственности за невыполнение законов военного времени, в том числе за ведение антисоветской агитации. Например, 3 июля 1941 г. «Ленинградская правда» сообщила о том, что Военный трибунал войск НКВД СССР Ленинградского округа рассмотрел дело по обвинению некоего Колбцова В.И., пытавшегося распространять среди горожан антисоветские листовки, и приговорил его к расстрелу. Такая пропагандистко-информационная составляющая политического контро­ля была особенно распространена в первый год войны.
Разъяснительную работу в этом направлении проводили парторгани­зации, входившие в так называемую административную группу (НКВД, милиция, прокуратура, суды), которые в течение военных месяцев 1941 г. провели встречи (лекции, доклады, беседы) с населением, в которых приняло участие более 100 тыс. человек. Например, парторганизация УНКВД «охватила агитационно-пропагандисткой работой» 50 тыс. че­ловек, а работники Леноблсуда на 60 избирательных участках провели 84 пропагандистских мероприятия, в которых приняли участие 22 тыс. человек112.
Все немецкие листовки, брошюры, газеты подлежали немедленному изъятию и уничтожению. В течение 1941-42 гг. ГлавПУРККА и Поли­туправление Ленфронта неоднократно требовали безусловного выпол­нения этого правила. 12 апреля 1942 г. Политуправление Ленфронта передало начальникам политотделов армий и оперативных групп вто­ричное указание начальника ГлавПУРККА Мехлиса:
«Командиры н политработники обязаны быстро и решительно пресекать все попытки врага вести пропаганду среди наших войск. Все листовки, воззвания противника должны немедленно собираться и уничтожаться политработниками. Хранение и чте­ние фашистских листовок рассматривать как антисоветские дей­ствия» 1,3.
Однако очередного внушения, вероятно, оказалось недостаточно, и 7 мая 1942 г. Политуправление фронта издало специальный приказ № 0018 «О борьбе с немецкой агентурой, действующей среди наших войск, и политико-воспитательной работе с бойцами РККА».11413 июля Политуправление Ленфронта еще раз напомнило политорганам, что все вражеские листовки подлежали уничтожению115.
Отдельные экземпляры агитлитературы противника, распростра­нявшиеся в Ленинграде, направлялись из Управления НКВД в Смоль­ный А.А.Жданову, а также секретарю ГК ВКП(б) Н.Д.Шумилову.116 Перед советскими органами пропаганды ставилась задача решительно бороться с идеологическим влиянием противника, опираясь на сведе­ния Совинформбюро и «не скатываясь к полемике с вражеской пропа­гандой»117.
На время войны был установлен новый порядок приема и отправле­ния международной и внутренней корреспонденции. 6 июля 1941 г. было принято постановление ГКО № 37сс «О мерах по усилению политичес­кого контроля почгово-телеграфной корреспонденции». В нем, в част­ности, говорилось:
«В связи с военной обстановкой в стране, в целях пресечения разглашения государственных и военных тайн и недопущения распространения через почтово-телеграфную связь всякого рода антисоветских, провокационно-клеветнических и иных сообщений, направленных во вред государственным интересам Советского Со­юза, Государственный Комитет Обороны Союза ССР постановляет:



  1. От имени Народного Комиссариата Связи опубликовать правила приема и отправления международной н внутренней иочтово-телеграфной корреспонденции в военное время, предус­матривающие следующие ограничения:

а)  запретить сообщение в письмах и телеграммах каких-либо сведений военного, экономического или политического характе­ра, оглашение которых может нанести ущерб государству (здесь и далее выделено нами ПЛ.);
б)  запретить всем почтовым учреждениям прием и посылку почтовых открыток с видами и наклеенными фотографиями, писем со шрифтом для слепых, кроссвордами, шахматными зада­ниями и т.д.;
в)  запретить употребление конвертов с подкладкой;
г)  установить, что все международные почтовые отправления должны сдаваться отправляемым лично в почтовые отделения; марки на такие отправления наклеиваются при приеме почтового отправления самими почтовыми работниками;
д) установить, что письма не должны превышать четырех страниц формата почтовой бумаги;



  1. Обязать Народный Комиссариат Государственной Безопасно­сти СССР организовать стопроцентный просмотр писем и теле­грамм, идущих из прифронтовой полосы, для чего разрешить НКГБ СССР соответственно увеличить штат политконтролеров.
  2. В областях, объявленных на военном положении, ввести военную цензуру на все входящие и исходящие почтово-телеграф- ные отправления.

Осуществление военной цензуры возложить на органы НКГВ и Третьих Управлений НКО и НКВМФ. На вскрытых и просмотрен­ных документах ставить штамп «Просмотрено военной цензурой».
В связи с организацией в Действующей Армии подвижных военно-почтовых баз и военно-сортировочных пунктов красноар­мейской корреспонденции, политический контроль этой корреспон­денции передать из органов НКГБ органам Третьих Управлений НКО и НКВМФ вместе с личным штатом политконтролеров.
5. Почтово-тслеграфиый обмен со странами, воюющими с Совет­ским Союзом или порвавшими с ним отношения, прекратить»
9 июля 1941 г. ГКО принял распоряжение № 76сс («О мероприятиях по борьбе с десантами и диверсантами противника в Москве и прилега­ющих районах»), в котором прямо содержалось предположение о воз­можности «контрреволюционных выступлений в Москве». В частности, в нем отмечалось, что «кроме основной задачи по уничтожению десан­тов и диверсантов противника, на истребительные батальоны города Москвы и прилегающих районов возложить:
а)  борьбу с возможными контрреволюционными выступлениями,
б)   организацию патрульной службы и оказание содействия органам милиции в поддержании общественного порядка во время воздушной тревоги,
в)  установление тщательного наблюдения в районах возможной высадки десантов и диверсантов противника»т.
Аналогичные подразделения были созданы и в Ленинграде, их воз­главляли начальники районных отделов НКВД. Многие из названных выше мер для защитников Ленинграда имели превентивный характер. Вне всякого сомнения, они позволили консолидировать потенциал репрессив­ных органов во многих частях, защищавших подступы к городу еще до серьезных столкновений с противником, чего, например, не удалось сде­лать войскам, противостоявшим группе армий «Центр». Это в значитель­ной степени объясняет и незначительный уровень пораженческих настро­ений в первые недели войны на ленинградском направлении.
Усиление репрессивной политики государства нашло свое выражение в директиве ГКО 16 июля 1941 г.120 и в появившемся двумя днями ранее Указе Президиума Верховного Совета СССР, предоставлявшем право «в исключительных случаях» утверждать приговоры военных трибуналов к высшей мере наказания военным советам армий и корпусов. Эта тенден­ция была еще более усилена в начале сентября, когда это право было также распространено на командиров и комиссаров дивизий. Вскоре, однако, сама власть вынуждена была признать, что поддержание дисцип­лины в войсках свелось практически исключительно к репрессиям. Это нашло свое выражение в приказе Наркома Обороны № 0391 от 4 октября 1941 г. «О фактах подмены воспитательной работы репрессиями»121.
Иерархия власти и распределение функций институтов контроля (в данном случае военной прокуратуры) четко отразились в принятом 11 августа 1941 г. распоряжении ГКО № 460 сс о порядке ареста военнос­лужащих, который соблюдался на всех без исключениях фронтах, в том числе и на Ленинградском:



    1. Красноармейцы и младший начальствующий состав арестовы­ваются по согласованию с военным прокурором дивизии.
    2. Аресты лиц среднего начальствующего состава производятся по согласованию с командиром дивизии и дивизионным прокуро­ром.
    3. Аресты лиц старшего начальствующего состава производятся по согласованию с Военными Советами армий (военного округа).
    4. Порядок ареста лиц высшего начсостава прежний (с санкции Наркома Обороны).
    5. В случае крайней необходимости Особые органы могут произ­водить задержание лиц среднего и старшего начсостава с последу­ющим согласованием ареста с командиром и прокурором122.

30 августа 1941 г. начальникам особых отделов фронтов и армий была направлена директива НКВД СССР № 597 об усилении меропри­ятий по предотвращению измены Родине. В ней, в частности, говорилось о необходимости усилить агентурную работу среди военнослужащих, семьи которых находились на оккупированной территории. Лиц, прояв­лявших интерес к немецким листовкам, также надлежало брать под агентурное наблюдение, а партийно-комсомольскому активу и политор- ганам производить сбор и уничтожение листовок противника. Хранение листовок с пропуском для перехода к немцам рассматривалось как доказательство изменнических намерений123.

3.4. Специфика политического контроля в Ленинграде




Ленинградская специфика политического контроля определялась тяже­лейшими условиями блокады и города-фронта, необходимостью недо­пущения проникновения в город дезертиров, а также агентов противни­ка. пропагандистской деятельностью вермахта и немецких спецслужб. Помимо безусловно необходимых действий, направленных на макси­мальное ограничение возможностей пропагандистского влияния про­тивника, административно-репрессивная сторона проявилась в осуще­ствлении превентивных мер в отношении вероятных «пособников» нем­цев. Из Ленинграда в 1941-1942 гг. были эвакуированы лица немецкой, финской, прибалтийских национальностей, судимые в прошлом по ста­тье 58 УК РСФСР и так называемые «бывшие». Как и ранее, не все представители бывших политических партий и белого офицерства под­лежали аресту или высылке - часть их оставалась под наблюдением в городе с целью использования в оперативной работе. В городе проводи­лись облавы с целью выявления дезертиров, лиц без прописки и «дру­гого преступного элемента». Органами милиции производился учет насе- войск и вызывал недоверие к сообщениям газет и радио. Например, в статье сотрудника 7 отдела Политуправления Юго-Западного фронта А. Питерского, опубликованной в «Правде» 6 августа 1941 г.. говорилось о том, что в «ближайшее время крушение вермахта неизбежно». Анало­гичные оценки содержались в материалах пресс-конференций для инос­транных журналистов, опубликованных в «Правде» 6, 7 и 18 августа.
Наконец, защитники и население Ленинграда были объектами пропа­ганды противника, что вынуждало местные власти уделять этому фак­тору повышенное внимание. Таким образом, нейтрализация пропаган­дистского влияния противника и борьба с разного рода «негативными настроениями» была одной из важнейших задач политического контро­ля в период битвы за Ленинград. Вместе с партийной организацией и политорганами армии и флота этой проблемой занимались Управление НКВД и особые отделы.
Комплекс этих обстоятельств предопределил несколько важных особенностей. Во-первых, произошло постепенное снижение роли партийных органов низового и среднего звена в осуществлении контро­ля за настроениями в связи с призывом в армию и уходом в ополчение значительного числа коммунистов, в том числе и партинформаторов. Кризис в партийной организации в августе — сентябре 1941 г., явивший­ся результатом сокрушительных поражений Красной Армии в первые месяцы войны, нашел свое проявление, в том числе, и в значительном сокращении традиционной работы по изучению настроений. С конца осени 1941 г. информационная работа партии существенно ослабла как с точки зрения качества предоставляемой информации, так и ее опера­тивности. Сводки о настроениях, готовившиеся предприятиями и даже райкомами, стали носить фрагментарный, эпизодический характер, хотя один из разделов партийной информации, поступавшей в райкомы партии, был специально посвящен характеристике различных антисо­ветских проявлений14. Отсутствие разнообразной первичной информа­ции, поступающей по партийной линии, ставило в сложное положение Горком ВКП(б), который во все большей степени вынужден был пола­гаться в оценке ситуации на спецсообщения УНКВД.
Партийный и советский актив в количестве 4-5 тыс. человек при­нимал активнейшее участие в осуществление контрольных функций в сфере выдачи и перерегистрации продовольственных карточек. За 1941 г. было проверено 7460 организаций, что составляло три четверти всех организаций города. В результате проверки были выявлены 4 300 человек незаконно получавших карточки. 11100 человек, которые полу­чали карточки на «мертвых душ». По итогам этой работы органы про­куратуры возбудили 621 дело. В ходе перерегистраций карточек в 1941- 42 гг. было выявлено и отобрано 29 тыс. карточек. В 1943 г. все организации проверялись 5! раз, а за 2 месяца 1944 г. уже была проведена проверка всех организаций. Наконец, контроль и учет по­могли ликвидировать недостачи карточек в типографских пачках, ко­торые исчислялись сотнями ежемесячно 132. Вместе с тем, аппарат Ленинградской партийной организации активно участвовал в форми­ровании мифа об эффективности власти в сфере «своевременной и организованной» выдачи населению тех незначительных норм продо­вольствия, которые существовали. В частности, в справке А.А. Ждано­ву «Об отоваривании продовольственных карточек населению г. Ле­нинграда за 1942 г. и 1943 гг.» в первом же абзаце содержалась заве­домо ложная информация, которая могла быть легко проверена срав­нением со спецсообщениями УНКВД за январь - февраль 1942 г. В справке ОК ВКП(б) говорилось:
«Установленные нормы продовольственного снабжения населе­ния г. Ленин фал а а а периоде 1 января 1942 г. по 31 декабря 1943 г. ежемесячно отоваривались регулярно и полностью в ассортименте, утверждаемом Военным Советом Ленинградского фронта»133.
Смысл лжи был ясен — снять с себя всякую ответственность за непродуманное решение о повышении норм выдачи хлеба с 25 декабря 1941 г. и его отсутствие в течение первых дней 1942 г. Это окончательно надломило силы многих горожан и привело к резкому повышению смертности населения в этот период. Жданов, очевидно, с удовлетворе­нием воспринял эту Справку - «по валу» карточки за 1942-43 г. дей­ствительно были отоварены, и у него было, zmo сказать Кремлю, если бы возник вопрос о распорядительности чиновников Смольного зимой 1941-42 гг.
Закрытие большинства заводов и учреждений города зимой 1941- 42 гг. означало перенесение центра тяжести всей партийной работы в домохозяйства, что также было тяжело сделать в специфических усло­виях блокады. Борьбой с пропагандой противника и всевозможными слухами в тяжелых условиях блокады вместе с органами НКВД занима­лись специально созданные бригады агитаторов, политорганизаторы домохозяйств. В Василеостровском районе из их числа были выделены специальные группы, которые занимались учетом настроений и прово­дили соответствующую обстановке разъяснительную работ}' во время воздушных тревог в местах скопления людей, на лестницах, у ворот, в бомбоубежищах134. В Куйбышевском районе из лучших агитаторов было создано девять бригад. Секретарь РК ВКП(б) вспоминал:
«Бывает так, зайдешь в магазин, прислушаешься к разговору, и через несколько минут образуется нечто вроде летучего собрания. Сначала отвечаешь на вопросы, а потом расскажешь об обстановке, сделаешь небольшую информацию, рассеешь сомнения. Таких им- провизироваиных собраний... партийно-советским активом и аги­таторами проведено тысячи»135.
На предприятиях партийные организации ставили перед коммунис­тами задачу бороться с нездоровыми настроениями и провокационными слухами. На собраниях перед рабочими выступали работники горкома и райкомов партии, секретари партийных организаций, агитаторы. О необходимости таких собраний говорили работницы фабрики «Красное знамя», что «надо чаще говорить с народом так прямо и открыто, вскрывать и разбивать то. что, о чем шепчутся тайком, о чем ходят разные слухи»136.
В лекционной пропаганде значительное место отводилось таким те­мам, как «Фашизм - злейший враг человечества». «О революционном порядке и революционной бдительности», «Женщины в обороне Ленин­града». Количество лекций такого характера от общего числа прочитан­ных доходило до половины осенью — зимой 1941-42 гг. Осенью 1941 г. партийные функционеры призывали актив таким образом проводить разъяснительную работу среди ленинградцев, чтобы «подводить людей к мысли о том, что сдача Ленинграда будет означать гибель всех горо­жан»137.
За высшим слоем партийных функционеров оставались, однако, важ­нейшие инструменты контроля. Члены Военного Совета Жданов и Куз­нецов номинально и фактически обладали всей полнотой информации для принятия решений по всем вопросам обороны города, которые были обязательны и для Управления НКВД. Несмотря на военное время, партийная организация Управления по-прежнему работала, занимаясь не только сугубо организационными вопросами (прием в партию, уплата членских взносов), но и выполняла контролирующие функции в отноше­нии профессиональной деятельности сотрудников Управления. Основа­нием для подобного рода работы были довоенные постановления ЦК ВКП(б), запрещавшие использование метода провокации в оперативной деятельности. Материалы заседаний парткома УНКВД свидетельствуют о том. что разбирательство поведения членов партии всегда носило неформальный характер — в них принимали участие руководители управления и отдельных служб.
Решения парткома УНКВД по персональным делам предопределяли постановления Дзержинского райкома ВКП(б), которые, как правило, были малоинформативными по содержанию и сухими по форме. Конт­ролирующая роль горкома партии состояла в том, что формально по­полнение органов госбезопасности и назначение на ключевые должно­сти в Управлении происходило с санкции соответствующего отдела ГК, принимавшего персональное решение по каждой кандидатуре. Сразу заметим, что в материалах Горкома ВКП(б) не отложилось свидетельств отклонения той или иной кандидатуры при зачислении в «органы»- первичный отбор кадров осуществлялся самим УНКВД и партийные функционеры лишь утверждали заранее подготовленное решение.
Еще одним важным инструментом контроля партийной номенклату­ры было то, что вся идеологическая работа, включая средства массовой информации, непосредственно подчинялись ей. Содержание публика­ций в прессе, материалы радиопередач, репертуар театров, создание новых фильмов и т.п. — все это определялось соответствующими секре­тарем горкома (а в ряде случаев и самим Ждановым), отделом агитации и пропаганды, а также редакциями, персональный состав которых фор­мировался Горкомом партии.
В начале войны в соответствии с решением ГК ВКП(б) от 24 июня 1941 г. в идеологической работе стала широко использоваться изъятая из обращения после подписания пакта о ненападении с Германией анти­фашистская литература, пластинки, кинофильмы. Созданные советски­ми кинематографистами в 1930-е гг. фильмы о нацистской Германии138 «Профессор Мамлок», «Семья Оппенгейм», «Карл Брунер» вновь выш­ли на экраны кинотеатров. Эти фильмы пользовались большой попу­лярностью у населения в довоенное время, и власть активно их исполь­зовала в целях пропаганды:
«Много горячих чувств поднимает в зрительном зале картина «Профессор Мамлок». Зритель видит в ней живую иллюстрацию ежедневных газетных известий о кровавом пути гитлеровского режима. Голодающие женщины и дети, установленный во всех подчиненных фашистской Германии странах тюремный режим, преследования и расстрелы — все это встает перед глазами, когда смотришь фильм»139.
Издательство «Искусство» за первые месяцы войны выпустило 250 наименований военных и антифашистских плакатов, лозунгов, лубков и открыток общим тиражом 320 тыс. экземпляров140, а созданное в Ле­нинградском отделении Союза писателей бюро оборонной печати за военные месяцы 1941 г. одобрило более 300 антифашистских произве­дений.141 В середине июля 1941 г. театр комедии приступил к работе над постановкой «Антифашистского обозрения», написанного М.Зощенко и Е.Шварцем142. Театр музыкальной комедии исключил из своего репер­туара оперетту «Ева» на музыку Легара по той причине, что композитор, по словам директора театра Г.С.Максимова, «оказался немцем и со­вершенно явным фашистом»143. Театр Ленинского комсомола во второй половине июля 1941 г. по пьесе Л. Шейнина и братьев Тур поставил спектакль «Очная ставка», в котором «рассказывалось о бдительности советских патриотов, разоблачивших коварные приемы фашистских шпионов и диверсантов»144.
Несмотря на крайне тяжелые условия блокады в 1941 г. вышли в свет книги и брошюры известных ученых: Е.В. Тарле «Отечественная война 1812 года и разгром империи Наполеона», В.В. Мавродина «Ледовое побоище», Б.М. Кочакова, Ш.М. Левина, А.В. Предтеченского «Великое народное ополчение», Б.В. Данилевского «Фашизм - заклятый враг науки и культуры», Н.С. Державина «Под игом фашизма». Большими тиражами были изданы очерки о боевых и трудовых традициях ленин­градских рабочих, героях революции и гражданской войны, советских полководцах. Главной их темой была героическая борьба советских людей за свободу и независимость социалистической родины. Что же касается деятельности немногочисленных общественных организаций, то во время войны она пошла на спад. Например, за весь период войны Союз воинствующих безбожников подготовил всего один доклад, охва­тывавший лишь первые шесть месяцев войны.
В первый период войны пропагандистская работа партии была сори­ентирована на проведение преимущественно мобилизационных мероп­риятий и концентрировалась на крупных заводов и учреждениях, в результате чего из поля зрения выпали представители торговой сферы, работники мелких предприятий и трампарков145.
После первой блокадной зимы партийное руководство города пыта­лось «скорректировать» коллективную память ленинградцев, ориенти­руя весь творческий потенциал города на создание исключительно эпи­ческих произведений и жестко пресекая изображение трагических сто­рон блокады. Одним из важнейших инструментов советской пропаганды было кино. «Самому массовому из искусств» предстояло решить важ­нейшую задачу — рассказать стране о блокаде и героической борьбе ленинградцев и одновременно постараться изменить коллективную па­мять ленинградцев, выживших в суровые месяцы первой военной зимы 1941-42 гг. Фильм о блокаде должен был удовлетворить и вкус главного зрителя, И. Сталина, не пропускавшего, как известно, ни одной картины.
На всех этапах работы над фильмом — от написания сценария и до выпуска его на экран - шла непрерывная работа по изъятию слоя за слоем фрагментов, свидетельствовавших о глубине ленинградской тра­гедии и проявившейся при этом слабости власти. В обсуждении подго­товленной к показу документальной картины «Оборона Ленинграда» в студии кинохроники принимали участие практически все руководители Ленинграда, за исключением, пожалуй, лишь военных. Стенограмма дискуссии, состоявшейся 17 апреля 1942 г., отразила общее недоволь­ство проделанной работой. Первым выступил П.С. Попков, которого народная молва «сняла» с должности и «расстреляла» за плохую работу и «вредительство» еще в феврале 1942 г. Он высказался за изъятие из фильма ряда фрагментов. Приводимые ниже выдержки его выступления


 



В начало
часть 8

В.В. Кетлинская в своем выступлении отметила, что ленинградская тема в творчестве писателей была одной из важнейших. «Желание писателей написать о пережитом совпадает с тем, что требует страна - дать правдивый литературный документ о Ленинграде». Уже написаны три поэмы (Инбер. Берггольц и З.Шишова), ряд стихотворений и про­заических произведений. Первые опубликованные и прочитанные в рукописи произведения о Ленинграде показывают, что «пока внимание наших писателей обращено преимущественно к тем большим трудно­стям блокады, которые всем пришлось пережить, в частности, к трудно­стям 1941-42 гг., и к показу стойкости ленинградцев в эти трудные месяцы. Это естественная человеческая потребность написать такого рода отклики на ленинградскую тему... О зиме 1941-42 гг., о стойкости, с которой люди выдерживали эти трудности, рассказать надо, надо рассказать об этом народу просто, без прикрас, без лакировки, ибо в этом и есть героизм»150.
Поэтесса О.Берггольц была убеждена, что переживший зиму ленин­градец является прототипом нового человека, и его качества должны стать достоянием всей страны:
«Самая важная тема для ленинградцев — они сами. Сталин сказал, что опыт войны учит. Опыт обороны Ленинграда, может быть, учит вдвойне и втройне. Вопросы жизни и смерти очищены здесь от всего случайного, наносного. Если до войны мы несколько торопились, пытаясь каждого человека, аккуратно платившего членские взносы, превратить и нового человека, если до войны мы такую картину как «Светлый путь», принимали за что-то стоящее, то после ленинградской зимы мы можем говорить о действительно новых людях, о действительно новом человеке, который родился и вырос в Ленинграде, и это опять-таки обусловлено условиями жизни в Ленинграде в этом году. Эти новые черты ленинградца должны стать достоянием всей страны п достоянием самих ленинградцев. Писатель-пропагандист должен говорит!» с ленинг­радцами не для того, чтобы заставлять их умиляться над самими собой, не для того, чтобы заставить их вновь переживать страдания, а для того, чтобы внушить ленинградцу: ты такому научился, что ту тяжесть, что тебя ожидает, ты, несомненно, вынесешь.
...Мы уже начинаем издали видеть зиму ...Многим она рисуется как бесконечная вереница гробов. Гробов было очень много, говоря о Ленинграде, мы не избежим разговора о гробах, но надо помнить, что не гробы одолели, а живые люди, заменяя традиции, меняя их новыми, в Ленинграде победили смерть... Ленинград уже побе­дил... победил как человеческий коллектив».1''1
В дневнике О. Берггольц совещание писателей изображено совсем иначе. Поэтесса отмстила, что оно

«...плохо прошло. Эти тупые «руководители» Махапов, Фо- мичеико, чем они могут зажечь? Да и личным писательский состав — сер и лсннвомыслягц. >1 тоже выступила плохо, продолжала Берггольц, почти без подъема, потому что в середине совещания совершенно очевидно сделалась его никчем­ность. Я вообще не люблю этого организованного лицемерия»152.
А. Фадеев прямо затронул проблему политического контроля, под­черкнув, что героизм без трудностей и страданий населения показать невозможно:
«Самое большое, что мы можем дать сейчас, чем мы можем вдохновить сейчас — это показать наших людей во всем объеме их личности, их героизма, их исторической роли, показать их моральный, организационный, идейный, политический уровень, по­казать, почему они в этой войне победили...
Говорят, что «цензура не дает возможности показать эти трудности»... Мы должны писать правдиво. Если мы не покажем трудности, через которые мы прошли, тогда мы не можем показать и противоречие, и драматизм в борьбе, и тогда героизм наших людей без этих трудностей будет снижен...»
В условиях Ленинграда главным пафосом некоторых писателей было изображение трудностей. По мнению Фадеева, таких писателей было меньшинство. Он отметил, что были исследования психологии голода, истории осажденных городов (Китая. Индии и даже Парижа), «где люди умирали по законам капитализма без перспектив на возрождение. Пока­зывать [голод] надо так, чтобы дать людям увидеть перспективу»153.
Несмотря на жесткую систему контроля. 13 июля 1942 г. произошло чрезвычайное происшествие — в эфире ленинградского радио прозвуча­ла часть поэмы 3. Шишовой «Дорога жизни», запрещенной к передаче отделом пропаганды и агитации 11 июля «как политически неправиль­ная». Радиотрансляция была прервана по требованию Горкома, пере­данного по телефону. Главные недостатки произведения, по мнению заведующей сектором культуры Паюсовой состояли в том, что в нем «чрезвычайно односторонне» изображалась жизнь Ленинграда зимой 1942 г. Основным мотивом поэмы была обреченность ленинградцев, а героические труд и борьба выпали поля зрения автора произведения. «...Как и везде |в произведении господствует! физиологический, повер­хностно-обывательский подход к изображению событий и людей», — писала Паюсова. Для подтверждения своего заключения об «усиленном нагнетании автором изображения трудностей» в докладной записке секретарям горкома ВКП(б) были приведены выдержки из поэмы:
Дом разрушенный чернел, как плаха...



Вода, которая совсем не рядом.


Вода, отравленная трупным ядом... А в нашей шестикомнатной квартире Жильцов осталось трос - я да ты. Да ветер, дующий из темноты... Нет. впрочем ошибаюсь, их — четыре. Четвертый, вынесенный на балкон Неделю ожидает похорон...
Выхватив из контекста строку, Паюсова подчеркнула, что «в своей характеристике ленинградцев 3. Шишова дошла до того, что назвала их гробокопателями: «Гробокопатели! Кто ими не был!» Столь же мрачно, по мнению партийного работника, показана картина отступления:
Вы по пятьсот погонных метров сдали. За сутки в окружении врага. Потом — в лесу четыре дня скитаний. Брусника да болотная вода, Да изувеченные поезда. Да станции обугленное здание, Ботинки, скинутые по дороге. Да до крови израненные ноги...
Сделанный автором поэмы вывод назван Паюсовой «странным, по­чти издевательским»:
Лежи, сынок, ты сделал все. что надо — Ты был на обороне Ленинграда»154.
Память самих ленинградцев о пережитом во многом совпадала с тем, о чем написала поэтесса Шишова. С 9 июля 1942 г. на экранах города демонстрировался документальный кинофильм «Ленинград в борьбе», который за 11 дней посмотрели 115 300 человек. Как уже отмечалось, фильм прошел не одну переработку как на стадии написания сценария, так и отбора материала и монтажа. «По мнению некоторых зрителей, — отмечалось в информационной сводке на имя секретарей горкома ВКП(б) Жданова, Кузнецова, Капустина и Маханова, — фильм все же недоста­точно показывает подлинную жизнь в осажденном городе: почерневших от копоти и грязи людей, дистрофиков, людей, умирающих на панелях, трупы, лежащие на улицах и т.п.... Хотят видеть закопченные квартиры с печками-времянками и умершими людьми, людей, закутанных в ват­ные одеяла, выстраивающихся с 2-х часов [утра] в очередях у магази­нов»155. Оставим эту сентенцию на совести аппаратчиков.
В 1943 г. партаппарат по-прежнему проводил многочисленные ме­роприятия с активом по вопросам истории и практики нацизма 156, ленинградские учеш,1е подготовили к изданию серию работ по истории русско-германских отношений 157, вышли в свет сборники документов «Немецко-фашистские злодеяния в оккупированных районах Ленинг­радской области», «Освобождение Тихвина», а также книга секретаря ОК ВКП(б) М.Н. Никитина «Партизанская война в Ленинградской об­ласти». Одним словом, «наука ненависти», столь необходимая для мо­билизации народа на борьбу с нацизмом, по-прежнему оставалась доми­нирующей.

3.5. Политический контроль на фронте и настроения солдат

Специфика идеологического влияния немецкой пропаганды на Восточ­ном фронте определялась военно-стратегическими условиями: пока шло военное наступление немецких войск было вполне естественным, что их пропаганда не имела решающего значения для Германии, хотя и велась достаточно активно. Пропагандистская активность вермахта усилилась с наступлением позиционных боев. В этот период немецкие агитаторы активно призывали советских солдат к дезертирству, братанию, распро­страняли информацию о положении дел на фронтах, оказывали психо­логическое воздействие на бойцов Красной Армии. Экстремальная во­енная ситуация (гибель тысяч бойцов, непосредственная, ежечасная угроза жизни), превосходство немецкой армии в первые месяцы войны, порождавшие хронически-подавленное состояние красноармейцев, не­достаточное питание, скупость информации о положении в стране, судь­бе близких, естественные социальные различия бойцов и командиров вели к массовому дезертирству, панике, антисоветским настроениям. В этой ситуации трудно досконально определить, какие из названных негативных явлений порождались военным превосходством немцев, их успехом, а какие можно отнести на счет влияния немецкой пропаганды. Но очевидно, что именно в армии, в условиях фронта имело место большее количество реальных проступков: измена, дезертирство, пора­женческие антисоветские настроения. Очевидно и другое: динамика этих явлений была непосредственно связана с военной ситуацией - улучше­ние положения на фронте снижало число дезертиров и антиправитель­ственных высказываний и наоборот. Как и в тылу, в самом начале войны были предприняты меры, направленные на нейтрализацию пропаганди­стского влияния противника.
В частях Ленинградского фронта основные задачи по обеспечению политического контроля выполняли особые отделы. В их функции вхо­дила не только борьба со шпионажем, контрреволюционными преступ­лениями, саботажем, вредительством, халатным отношением к обязан­ностям и злоупотреблением служебным положением. Важнейшей зада­чей особых отделов было изучение настроений и политической благона­дежности личного состава, в том числе агентурным путем, хранение и использование секретных документов, соблюдение военной тайны, а также вопросы снабжения всеми видами довольствия и вооружением, включая хранение и использование неприкосновенного запаса.
Качество политического контроля со стороны особых отделов зави­село от сотрудничества осведомителей с низовым аппаратом уполномо­ченных этих отделов. Осведомителей вербовали во всех подразделениях часги из числа военнослужащих, а их численность в среднем составляла 3% личного составаl5s. Применительно к войскам Ленинградского фронта это означало, что число «помощников» особых отделов составляло приблизительно 15 тыс. человек.
По свидетельству одного из офицеров госбезопасности, для особых отделов «не существовало ни чинов, ни общественного и служебного положения, ни партийной принадлежности. Для них существуют только люди и их поступки. Каждый военнослужащий, независимо от его поло­жения, рассматривался особым отделом, прежде всего, как могущий совершить противогосударственное преступление»159.
Органы госбезопасности пользовались тем. что действующее законо­дательство чрезвычайно широко трактовало понятия «антисоветская» и «контр-революционная» пропаганда160. Любое критическое высказыва­ние по поводу проводимых властью мероприятий могло квалифициро­ваться по ст. 58.10 УК.
Все отчеты и донесения особых отделов и политоргаиов составлялись ими отдельно друг от друга. Более того, особые отделы осуществляли гласный и негласный контроль над деятельностью как военачальников, так и партийно-политических аппаратов войск, которые не имели воз­можности контролировать работу особых отделов, хотя те формально подчинялись комиссарам в вопросах борьбы с изменой и антисоветски­ми преступлениями.
Изучение политической благонадежности в армии и на флоте прово­дилось особыми отделами на основе ознакомления с характеристиками и аттестатами военнослужащих, которые готовили их начальники; изу­чения партийных и комсомольских характеристик; агентурного осве­домления и специальных тайных разработок; проведения проверок про­шлого военнослужащего и его семьи.


 

Отношение к проблеме политического контроля в условиях начав­шейся войны со стороны ГлавПУВМФ было изложено в директиве его начальника 22 июня 1941 г. В ней политорганам, коммунистам и комсо­мольцам предлагалось «резко поднять большевистскую бдительность, исключив возможность проникновения шпионов, диверсантов, вредите­лей, а также ведения вражеской пропаганды, беспощадно бороться с паникерством и трусостью». Начальник ГлавПУВМФ приказал создать никой, о превосходстве авиации и танковых частей противника, об отсутствии боевой подготовки у новых войсковых формирований, что вело к большим потерям. Кроме того, отмечались отдельные случаи панических и упаднических настроений 172.
Особую тревогу НКВД вызывало отношение бойцов к командному составу, который нередко проявлял трусость и неумение воевать:
«Поздравь меня с позорным бегством через наше командование. Как мне старику пришлось тяжело выходить из окружения, ведь молодые командиры, бросив людей, боепитание, спасали свои шкуры. Я участвовал в двух боях и убедился, что наши командиры неспособны управлять боем, а только криками да лозунгами. Стыдно писать, что я с фронта приехал в Красное не один, а с остатками позорно разбитой нашей дивизии».
«Последние дни мы с такой быстротой отступаем, даже предста­вить не можешь. Командование бежит в тыл не только от немцев, но и от нас. 'Гак воевать нельзя пока не заменят трусов командиров хорошо обученными, смелыми командирами».
«Воины красные быотся храбро и самоотверженно, но отдельные паникеры и трусы как из рядового состава, так и из среднего и высшего комсостава во многом вредят на поле боя»173.
Плохое оснащение боевой техникой, самолетами, танками и даже винтовками — еще одна проблема, которая привела к пораженческим настроениям в армии:
«У нас нет танков и самолетов. Придут на фронт 3 танка и 5 самолетов, а немецких танков и самолетов счету нет. Паши командиры все бегут, а бойцам отступать не велят».
«У немцев преобладает техника, почти все они вооружены автоматически оружием, а у многих наших бойцов старые винтов­ки. У немца минометы, а у нас этого мало».
«Плохо, что не хватает оружия, например, у меня нет винтовки и у других также, кроме гранат ничего нет. Как будем бороться с танками, не знаю».
«Техника у немца дьявольская, он косит наших из минометов, артиллерии и бомбит с самолетов.
Ну разве можно устоять против минометов и автоматов с винтовкой образца 1891/30 гг.»
«Их авиация очень беспокоит нас бомбит, поливает из пулеметов, а вот наши самолеты против них ни разу не появлялись и они летают как дома, не встречая сопротивления».
«Немцы очень хорошо вооружены, не как мы. У них все автоматы на 75 патрон. У нас целые ноля остаются убитых».
«Обстановка очень трудная. Придется ли вообще встретиться друг с другом? В особенности тяжело переживаем с 10 августа. Трудно переживать минуты, в которые можешь умереть беззащитно, без нанесения поражения врагу».
«У многих бойцов мнение такое, что вряд ли нам с немцем справиться, ибо самые боевые кадровые силы у нас потеряны. Что было в 1914 г., то и сейчас — у него техника, а у нас дубинка».
«Уже никому из нас не секрет, что мы должны погибнуть рано или поздно. Все возмущены, почему за последнее время ни один наш самолет не летал над фронтом».
«Вернуться живым домой не придется, сами знаете какая обстановка. Я из первой роты кадровик только один остался. Оставшиеся здесь, кроме уехавших в Детское, уже убиты, остальные приписчики»174.
Политуправление Северо-Западного фронта 30 августа 1941 г. сооб­щало об опасном росте числа самострелов. С 15 по 20 августа военной прокуратурой за это преступление было привлечено к ответственности 24 человека, а с 20 по 25 августа - уже 56. При этом Политуправление подчеркивало, что приведенные данные об уровне членовредительства в частях фронта являются далеко не полными. Во многих госпиталях около 50% раненых составляли лица, подозреваемые в членовредитель­стве. Так, в эвакогоспитале № 61 из 1 тыс. раненых оказалось с ранени­ями в левое предплечье 147 человек, в левую кисть — 313, в правую кисть — 75, при этом «многие имели явные признаки самострела»175.
Кроме того, управлением коменданта г. Ленинграда с 16 августа по 22 августа были задержаны около 4300 человек, покинувших фронт, глав­ным образом его южный участок, и пробравшихся в город. Среди задер­жанных 1412 человек оказались бойцами и командирами армии народ­ного ополчения.
Заградительная служба на подступах к Ленинграду в то время не обеспечивала перехвата дезертиров, имевших возможность проникать в город не только в одиночку, но и группами176. В связи с этим Политуп­равление фронта призывало политработников и коммунистов «повы­сить бдительность, тщательнее проверять личный состав в частях и подразделениях», т.е. ориентировало их на выполнение функции осо­бых отделов.
4 сентября 1941 г. в письме в редакцию фронтовой газеты «На страже родины» красноармеец Л.П. Островский просил разъяснить волнующие прибывших с фронта бойцов вопросы, ибо, как он признавался, «мы сами мало знаем о политике». Среди прочих были вопросы об отсут­ствии на фронте советской авиации, об угрозе СССР со стороны Японии, о плохой военной подготовке в тыловых частях. В письме содержалась критика в отношении довоенной внешней политики Советского Союза («Нашим хлебом фашисты и бьют нас»).
Еще одна причина неудач виделась автору письма в измене высшего командования, которую «наше информбюро скрывает от народа». Име­лось неверие и в прочность тыла. Указывалось, что «в Ленинграде и Москве есть все предпосылки к созданию пятой колонны», что «Ленин­град будет отрезан и сдан, так как среди нашего комсостава есть те, кто готов предать нас»177.
Очевидно, что такое обилие вопросов и характер их постановки явились следствием самостоятельных попыток разобраться в причинах происходящего на фронте и в стране. Стремительно падавший авторитет советской прессы и в целом политаппарата вызывали серьезное беспо­койство особых отделов.
Не случайно, что в условиях, когда особым отделам отводилась ключевая роль в обеспечении стойкости войск, инициатива постановки вопроса о необходимости коренного улучшения работы политаппарата принадлежала именно им. В начале сентября 1941 г. офицеры особого отдела 23-й армии направили командующему Ленинградским фронтом письмо, в котором была дана оценка сложившегося в армии положения и сделаны соответствующие предложения.
Авторы письма Лотошев и Николаев указывали в частности, что агитационная работа в армии и среди населения «скучна и однообраз­на», что несмотря на большой аппарат, значительное количество прово­димых совещаний, она «не носила настоящего наступательного характе­ра». Лотошев и Николаев подчеркивали, что «советский народ, бойцы фронта и тыла заслуживают того, чтобы с ними говорили прямо и открыто». Распространение слухов, сплетен и провокаций они объясня­ли отсутствием необходимой разъяснительной работы по важнейшим вопросам, волновавшим всех красноармейцев.
Говоря непосредственно о функциях особых отделов в этих условиях, Лотошев и Николаев подчеркивали, что «жестокими и безжалостными в отношении тех, кто плохо воюет, необходимо быть лишь после того, как будет проведена откровенная беседа о причинах создавшегося поло­жения»17*. Однако, в докладной записке Жданову в связи с этим письмом начальник Политуправления фронта Тюркин, указав на справедливость сделанных в нем замечаний, ни словом не обмолвился о необходимости более полного информирования личного состава хотя бы в той части вопросов, которые его непосредственно касались179.
23 октября 1941 г. начальник Политуправления Ленфронта издал специальный приказ о необходимости борьбы с пропагандой противни­ка, в котором говорилось:
1) начальникам политотделов армии лично проверить состояние агитационно-пропагандистской работы, особенно в частях и под­разделениях, где эта |вражеская) пропаганда имела успех. 2) на­чальникам всех политорганов широко развернуть среди бойцов путем бесед, докладов, чтения статей из центральной н фронтовой печати агитациоино-нронагаидистскую работу но разоблачению лживой вражеской пропаганды, используя лучших пропагандистов и агитаторов. Ни одна вражеская листовка или радиопередача, дошедшая до бойцов, не должна оставаться без разоблачения фашистской лжи. Необходимо широко использовать публикации в печати о вражеских зверствах над военнопленными и гражданским населением оккупированной территории, 3) начальникам политотде­лов дивизий, комиссарам дивизий, полков организовать и провести силами командиров и политработников индивидуальные и группо­вые беседы но вопросу о бдительности красноармейца в бою, в которых популярно рассказать бойцам о провокационных методах борьбы, применяемых врагом во время боевых действий»1*0.
Осенью 1941 г. на Ленинградском фронте особые отделы провели тщательную проверку всего личного состава и изъяли из частей фронта выходцев из западных областей Украины и Белоруссии, а также респуб­лик Прибалтики181.
В «неблагополучную» 23-ю армию для помощи особым отделам дивизий и армии в их борьбе с изменой было рекомендовано направить бригаду специалистов по применению «ложной сдачи в плен» — при подходе с белым флагом к немецким окопам специально обученные красноармейцы должны были забрасывать их гранатами с тем, чтобы впоследствии противник сам расстреливал изменников182.
По данным немецкой разведки, «после периода продолжительной депрессии и дезорганизации, пик которого пришелся на Рождество, но продолжался и в январе, партийные органы полностью восстановили порядок в городе». Милиция, а также органы пропаганды работали очень активно. СД информировала о «переполнении» ленинградских тюрем красноармейцами и теми, кто нарушил приказы военного време­ни183. Оценка положения советской стороной была, вероятно, более пессимистической. В системе политического контроля доминирующую роль по-прежнему играли репрессивные органы, функции которых во многом дублировали и политотделы.
Стабилизация положения на фронте, которая была достигнута во многом благодаря жестким и решительным действиям командующего фронтом Г.К. Жукова, способствовала некоторому улучшению настрое­ний. Статистические данные цензуры позволяли УНКВД сделать вывод о том, что письма военнослужащих в целом свидетельствовали о патри­отическом настроении подавляющего большинства красноармейцев и командиров. Так, из 180 тыс. писем бойцов 8-й армии, просмотренных военной цензурой, 7007 корреспонденции (3,8%) содержали высказыва­ния, свидетельствовавшие о наличии разного рода недовольства.
Военная цензура отмечала, что примерно в 4200 письмах говорилось об отсутствии обученных резервов, о неминуемой гибели попавших в окружение частей. В 693 письмах сообщалось об отсутствии патронов (бойцы ходили в атаку с холостыми патронами), горючего для машин. В 239 письмах красноармейцы выражали недовольство отсутствием зимнего обмундирования и недостаточным питанием. В большинстве случаев вина за упоминавшиеся в письмах недостатки в армии возлага­лась на отдельных командиров, которые проявляли нераспорядитель­ность и безответственность184.
Это, конечно же, была далеко не полная статистика. Необходимо учитывать ряд обстоятельств. Во-первых, бойцы прекрасно знали о нали­чии цензуры и воздерживались от откровений в своей корреспонденции. Во-вторых, содержание задержанных цензурой писем, очевидно, свиде­тельствовало о том, что число недовольных было гораздо больше - многие товарищи авторов писем либо погибли, либо попали в плен. Кроме того, военная цензура в период с 1 по 25 октября 1941 г. зарегистрировала 7180 неофициальных сообщений о гибели бойцов на Ленинградском фронте. Эти сообщения шли, как правило, от знакомых погибших или находившихся с ними в одном подразделении бойцов. При сообщении пересылались личные документы, справки, фотографии и т.д., а также личные медальоны, как доказательство смерти своих товарищей.
В спецсообщении членам Военного Совета Ленфронта Управление НКВД отмечало, что подобные действия нередко приводили к недоволь­ству родственников погибших, которые обращались с жалобами на бездушное отношение к семьям красноармейцев, ссылаясь на то. что не имеют документов на получение пенсии. В отдельных случаях подобные неофициальные сообщения являлись причиной антисоветских проявле­ний. В связи с этим УНКВД считало необходимым через командование и политаппарат Ленфронта проводить «разъяснительную работу среди бойцов и командиров о недопустимости подобных сообщений, так как это понижает моральное состояние членов семей бойцов Красной Ар­мии»185.


 



В начало
часть 9



Однако, несмотря на принимаемые меры, на отдельных участках фронта имели место случаи, свидетельствующие о подверженности не­которых бойцов пораженческой пропаганде. Мы уже упоминали о том, что 5 октября 1941 г. Военный совет Ленфронта издал специальный приказ по поводу «братания» и перехода к врагу ряда военнослужащих второй роты 289 артиллерийско-пулеметного батальона 168 стрелковой дивизии (Слуцко-Колпинскийукрепрайон). В приказе подробно описы­валось произошедшее 19 сентября: к линии обороны названной роты любые разговоры о военном положении, так как «настроения и напря­женность в войсках были таковы, что любой разговор мог привести к ожесточенному спору».
Пораженческие настроения были обнаружены даже среди офицеров НКВД. Например, по данным агентуры, работавшей в особом отделе 42 армии, капитан Николаев участвовал в споре с хозяином дома, где находился его отдел, о бессмысленности обороны Ленинграда. Примеча­тельно, что Николаев не выступил против пораженцев, хотя и закончил диспут бранью. Капитан НКВД Авдеев в беседе с женщиной, завербован­ной СД, заявил, что Ленинград падет раньше Москвы1". Положение со снабжением также ухудшалось. Особенно остро ощущалась нехватка бензина, артснарядов и патронов. В связи с недостатком топлива ухуд­шилось положение с доставкой нищи на передовую, хотя, продоволь­ственное положение в начале ноября оставалось удовлетворительным»196.
В отчете за период с 6 по 20 ноября 1941 г. СД вновь подчеркивало невысокий моральный уровень частей Ленинградского фронта, которые пытались прорвать блокаду в районе Колпино. При этом особо указы­валось на то, что даже хорошее оснащение (зимняя одежда) не оказало существенного влияния на настроение бойцов. Перебежчики вновь со­общали о том, что большинство красноармейцев более не видит смысла в обороне Ленинграда, что все ждут немецкого наступления, с тем, чтобы перейти на их сторону197.
Несмотря на принимаемые меры административно-репрессивного и идеологического характера, немецкая пропаганда продолжала оказы­вать влияние на красноармейцев. Так, сброшенные 25 ноября 1941 г. на территории 1-го батальона 56-го ЗСП немецкие листовки вызвали у бойцов интерес — их читали, прятали от политрука, даже обсуждали на политинформации198. Военный прокурор Ленфронта А.Грезов 30 ноября сообщал о коллективной читке фашистских листовок, а затем переходе на сторону противника 52 человек из частей 49-й стрелковой дивизии Приморской группы199. Кроме того, значительное число военнослужа­щих было подвержено негативным настроениям. Так, из просмотренной военной цензурой корреспонденции 23-й армии за 20 дней декабря 1941 г. в 11352 письмах с фронта (10,7% всей почты) содержались разного рода критические высказывания. В частности, бойцы выражали недовольство плохим питанием, приводили примеры употребления в пищу суррогатов, сообщали о росте числа заболеваний на почве недоеда­ния, некоторые даже высказывали намерение покончить с собой.
Вот несколько выдержек из писем красноармейцев, задержанных Военной цензурой в начале декабря 1941 г.:
«...Питание у нас плохое, хлеба дают 225 грамм в сутки, в том
числе сухарей 75 грамм. Суп варят 2 раза н лень. Сахару 25 грамм.
Пойдем на занятия в поле, а ноги не идут. Все красноармейцы сильно истощали, голодно и холодно. Еле ноги волочишь, часто голова болит».
«...После обеда выхожу с иемеиыпим желанием есть, чем до обеда. Успеваю лишь раздразнить аппетит, а не удовлетворить его. Самос скверное это то, что нет сил в момент наибольшего напряжения в борьбе с врагом».
«...У меня начали пухнуть ноги. У многих красноармейцев тоже пухнут тело и ноги. Это все от того, что получаем мало хлеба и жиденький суп. Мы хотим победить немца, но на таких харчах еле ноги таскаешь, а воевать может человек, который подходяще ест».
В большинстве случаев причинами продовольственных затруднений назывались нераспорядительность или злоупотребления командиров200.
Тяжелое положение Ленинграда в конце 1941 г. обусловило общий низкий уровень настроений и на КБФ, особенно в бригаде подводных лодок. Решающую роль здесь играла «пропаганда оружием», военные успехи противника. Военком бригады подводных лодок Красников на совещании политработников КБФ 13 августа 1942 г. отмечал, что осенью 1941 г. растерянность охватила не только бойцов, но и начсостав. В бригаде имели место пораженческие настроения, неверие в возможность активных действий советских подлодок в Финском заливе и Балтийском море, переоценка минной опасности. Результатом таких настроений явилась крайне низкая активность бригады в 1941 г. За б месяцев ею было потоплено всего 10 транспортов общим водоизмещением 90 тыс. тонн, в то время как только за январь и февраль 1942 г. было потоплено уже 20 транспортов (170 тыс. тонн)201.
СД информировала о приказе частям Ленфронта, в котором с целью предотвращения «участившихся случаев дезертирства и измены» предписывалось расстреливать офицеров, которые допустили случаи предательства в своих подразделениях. Кроме того, для борьбы с изме­ной были усилены посты на передовой. Все это, по мнению немцев, чрезвычайно затрудняло возможность перехода красноармейцев через линию фронта. Вместе с тем, как и ранее, СД подчеркивала большой потенциал пораженчества в частях Красной Армии (применительно к офицерском составу называлась цифра в 20-25 %, готовых перейти на сторону немцев) и указывалось на то. что многие солдаты надеются на скорое наступление германских войск.
Как следует из записки начальника 3-го отдела КБФ № 21431 в Военный Совет Флота о работе заградотрядов на территории Эстонской ССР и в районе г. Ленинграда за период с 22 июня по 22 ноября 1941 г.. загрядотряд начал обслуживать побережье от Ораниенбаума до д. Устье с 18 сентября 1941 г. К этому времени в ряде населенных пунктов (м. Ижора, Пулково, Лебяжье) и особенно в Ораниенбауме «можно было наблюдать массу военнослужащих, шагающихся но городу и «ищу­щих свои части», а по существу в подавляющем большинстве являвших­ся дезертирами.
Лишь принятием жестких мер (расстрел дезертиров перед строем, аресты и ежедневные ночные и дневные облавы) было резко изменено положение.
По мнению начальника 3-го отдела КБФ дивизионного комиссара Лебедева, некоторой части дезертиров все же удалось проникнуть в Ленинград и укрыться у родственников и знакомых. Для выявления этой категории дезертиров была создана специальная розыскная группа, ведущая их поиск агентурным путем.202
Комплекс военного, социально-экономического и психологического факторов породил появление у отдельных бойцов в первые месяцы 1942 г. различных антисоветских настроений. Особым отделом Краснознамен­ного Балтийского Флота за последнюю неделю января было зафиксиро­вано 145 «резких антисоветских проявлений», а за первую половину февраля - 167. При этом их общее количество среди военнослужащих КБФ в первой половине февраля достигло 400. С 23 по 28 февраля было отмечено 77 резких антисоветских проявлений 203. По своему характеру в период с 1 по 15 февраля они подразделялись следующим образом:



  1. пораженческие и изменническо-профашистские настроения - 42,
  2. клеветнические и провокационные высказывания — 35,
  3. нездоровые настроения на почве питания — 55,
  4. прочие антисоветские проявления — 35 204.

В обзоре политико-морального состояния личного состава КБФ за период с 23 по 28 февраля 1942 г. отмечалось, что успехи Красной Армии и улучшение снабжения продовольствием положительно сказались на настроении бойцов, значительно сократилось количество антисоветских проявлений, которые, все же, имели место. По своему характеру они имели следующие направления:



    1. провокационные и клеветнические высказывания - 31,
    2. пораженческие настроения — 15,
    3. отрицательные высказывания на почве питания - 15,
    4. прочие (трусость, антикомандирские настроения, антисемитизм и др.

В документе указывалось, что если раньше «провокационные и кле­ветнические» высказывания носили форму распространения слухов о небывалых размерах смертности, безнадежности положения гарнизона и трудящихся Ленинграда, то в феврале агитация получила новое на­правление — увеличилось число «провокационно-клеветнических» вы­ступлений в адрес советского правительства и командования Красной Армии, что в целом соответствовало изменению настроений и в самом Ленинграде. Характерными высказываниями были следующие:
«Всем теперь стало ясно, что тс трудности, которые переживает население Ленинграда, явились результатом предательства нашего командования и бездарности советского правительства» (красно­флотец батальона выздоравливающих Ленинградского флотского экипажа Алтухов).
«Блокада Ленинграда сделана умышленно и в этом виновато исключительно наше правительство» (курсант школы младшего начсостава Савинов).
«Наше правительство разорило исторический город Ленинград. Не надо было хвастаться советскому правительству, что оно борется за благо народа. Фактически оно борется за свое благо­получие» (старшина 2 статьи штаба КБФ Белнцкий) и др.206
Особенностью пораженческих настроений в конце февраля 1942 г. было то, что среди военнослужащих КБФ распространялся слух о пред­стоящем весеннем наступлении немцев, которое, мол, приведет к пора­жению Красной Армии. Среди высказываний такого рода были заявле­ния, почти полностью повторявшие аргументацию немецкой пропаган­ды. которая заявляла о накоплении зимой сил для весеннего наступле­ния, о решающем значении резервов в предстоящей борьбе, о превосход­стве немецкой авиации т.п. Так, на эсминце «Грозящий» имело место такое высказывание: «Наша армия истощается, а немцы не наступают и копят силы».
В одной из батарей 13 отдельного артдивизиона политрук Соколов заявил:
«Победит тог, у кого имеются хорошие резервы, а наши резервы плохие и люди слабые физически. Когда наступит весна, Гитлер оживет, пустит в ход свои самолеты, которые наделают нам дел».207
Негативные настроения на почве недовольства питанием сводились в основном к разговорам о высокой смертности в Ленинграде и непра­вильном распределении продовольствия между командным и рядовым составом208. В целом же за февраль 1942 г. в частях КБФ за ведение антисоветской агитации балы арестованы 64 человека.
Показания перебежчиков и военнопленных дали основание немец­кой службе безопасности утверждать, что в войсках фронта настроение и дисциплины были плохими, а выражение недовольства и пререкания с командиром стали нормой. Из опасений измены, запрещалось пооди­ночке нести караульную службу представителям политически «ненадеж­ных» национальностей»200.
Достаточно четкую картину210 политико-морального состояния за­щитников Ленинграда с начала войны до марта 1942 г. дают статистичес­кие материалы военного трибунала КБФ:
Таблица 1.




Период времени

Количество осужденных ВТ КБФ

Июль-сентябрь

1277

Октябрь-декабрь

1436

Январь-март

1170

 

Таблица 2.


Месяц

Количество осужденных

% к общему числу осужденных с начала войны по 1 апреля 1942 г.

Январь

511

13.2

Февраль

349

9

Март

310

8

Приведенные в табл. 1 данные о количестве осужденных по кварта­лам показывают, что в январе-марте 1942 г. произошло снижение их общего числа. Однако, оно во многом было связано с передачей Ленф- ронту бригад морской пехоты, которые ранее находились под юрисдик­цией ВТ КБФ. Наметившийся в феврале - марте (табл. 2) явный сдвиг в лучшую сторону сопровождался некоторыми негативными явлениями. Вырос средний процент лиц начсостава, осужденных за контрреволюци­онные преступления — с 22 июня по 1 марта 1942 г. 13% осужденных командиров совершали такого рода действия. В 1 квартале 1942 г. этот процент уже составил 14,42П. Таким образом, каждый седьмой, осужден­ный военным трибуналом КБФ по ст.58 УК, относился к офицерскому корпусу. При общем снижении количества осужденных за «контррево­люционные» преступления в январе — марте 1942 г. по сравнению с третьим и четвертым кварталами 1941 г., третья их часть была соверше­на членами ВКП(б) и комсомола, что также свидетельствовало об эро­зии власти.



В начало

Яндекс.Метрика