Россия в лицах

22.05.2012

 

Часть 1

Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7
Часть 8


В последнее десятилетие интерес к истории российских спецслужб неук­лонно растет. Яркое свидетельство тому — постоянно увеличивающееся коли­чество публикуемых в нашей стране книг и статей, посвященных этой теме. Однако при всем многообразии затронутых в этих публикациях вопросов до сих пор читательскому вниманию не было предложено работы, в которой были бы систематически изложены биографии руководителей российских спецслужб, начиная со времени их возникновения в XVI веке. В данной книге авторы попытались решить эту задачу. Причем не просто рассказали о людях, которые руководили российскими спецслужбами, но и по мере возможности рассказа­ли о руководимых ими структурах, о функциях этих структур и стоящих перед ними задачах. Спецслужбы на протяжении всей истории Российского государства и фал и значительную роль, активно влияя на внутреннюю и внешнюю политику стра­ны. В Киевской Руси из-за отсутствия централизованного государства спец­службы находились в зачаточном состоянии и в лучшем случае были представ­лены дружинником или боярином, следившим, кто что сказал о Великом кня­зе. Следующим этапом формирования органов госбезопасности в России в период создания нейтрализованного государства можно считать опричников, являвшихся личным вооруженным отрядом Ивана Грозного, занимавшихся оперативной (разведывательной и контрразведывательной, в том числе и в вой­сках) и следственной деятельностью и обладавших чрезвычайными полномо­чиями. Образование уже в царствование Алексея Михайловича Приказа тайных дел имело главной целью борьбу с внутренней оппозицией, так же. как и орга­низация ВЧК в 1917 году. Но если в СССР значение и престиж подразделений госбезопасности, занимавшихся «внутренними врагами», уже к 1940-м годам уступали контрразведывательным и разведывательным подразделениям, т. е. внешние враги вызывали больше опасений, чем внутренние, то в Российской империи главными противниками спецслужб были всевозможные «бунтовщики и революционеры», агентурно-контрразведывательная работа против которых не всегда давала желаемые результаты. Так. не были предотвращены ни одно из крупных крестьянских восстаний, пи дворцовые перевороты 1741, 1762 и 1801 го­дов, ни выступление декабристов в 1825 году. Этому способствовала ведомственная разобщенность существовавших к началу XIX века структур, занимавшихся вопросами политического сыска и контршпионажа. Параллелизм и дублирование этих специфических функций были частично преодолены с созданием в 1826 году III отделения, которое, обладая широкими полномочиями, действовало довольно успешно, если учитывать, что бороться ему приходилось в основном с малочисленными студенческими кружками и следить за ссыльными декабристами. Вооруженное восстание в Польше (1830— 1831) также не удалось предотвратить. В царствование Александра II та же история повторилась с успешно раскры­ваемыми малочисленными революционными организациями и новым польским восстанием 1863—1864 годов, покушениями на императора — Д. В. Каракозова в Петербурге в 1866 году и А. Березовского в Париже в 1867 году и еше шестью попытками цареубийства, предпринятыми народниками. Последняя из них 1 марта 1881 года достигла цели. Успешная борьба с революционным движением в 1880—1890-х годах стала возможной благодаря не только и не столько профессионализму жандармов, сколько общему спаду революционной ситуации. В правление последнего русского императора отдельные тактические ус­пехи спецслужб были связаны с широко применявшимся методом провока­ции, а также и такие крупные неудачи, как убийства министра внутренних дел В. К. Плеве и великого князя Сергея Александровича. Но саму монархию царским спецслужбам спасти не удалось. Также не справились со своими зада­чами аналогичные структуры при Временном правительстве, впрочем, нахо­дившиеся в процессе организации. Большевики, создавшие ВЧК, после первых неудач (Ярославский мятеж и левоэсеровское выступление 6 июля 1918 года), в холе Гражданской войны разгромили вооруженную оппозицию, которую пришлось добивать в 1920— 1930-е годы (ликвидация всевозможных банд и крестьянских восстаний), и к началу Великой Отечественной войны в стране не осталось организованных антиправительственных структур. Контрразведывательная функция органов госбезопасности, значение кото­рой постоянно возрастало, особенно после Октября 1917 года, и которая в наше время является главной в работе Федеральной службы безопасности РФ. оставалась неизменной со времени зарождения российских спецслужб. Изменения носили в основном технический характер. А вот разведка в XVIII—XIX веках велась эпизодически, в основном по военной и дипломати­ческой линии, со времен Николая I главной задачей заграничной агентуры русской тайной полиции было наблюдение за русской эмиграцией, и только с созданием советской разведки деятельность этой службы была поставлена на серьезную, научную основу. Успехи царской и советской разведок вряд ли мо­гут быть сравнимы. Деятельность военной контрразведки начинается со времен Отечественной войны 1812 года, когда появляются Высшая военная (позднее военно-секрет­ная) полиция. Постепенно, начиная с восстания декабристов, когда армия по­степенно перестает быть опорой режима, контрразведывательные функции та­ких учреждений в армии уступают место функциям охранительным, вопросам поиска «крамолы». Создание в 1903 году контрразведывательного подразделе­ния в военном ведомстве не очень изменило ситуацию, тем более что новая структура состояла в основном из жандармов, как и последующие спецслужбы белых правительств. Впрочем, таких широких оперативных возможностей, как Особые отделы в Рабочс-Крестьянской Красной Армии, а затем в Советской Армии, царские органы военной контрразведки не имели. Особые отделы ос­тавались в армии как форма недоверия к военным специалистам. Полномочия органов военной контрразведки постоянно расширялись, хотя в 1930 году они были объединены с органами контрразведки, и окончательное (на сегодняш­ний день) их разъединение состоялось в 1936 году, в преддверии предстоявших в Красной Армии репрессий. После двух экспериментов (в феврале 1941 и в апреле 1943 года) с передачей Особых отделов в военное ведомство они верну­лись в систему госбезопасности. Вопросами экономики занимались еще III отделение и МВД Российской империи, но организация отдельной структуры, занимавшейся вопросами эко­номической безопасности, произошла при большевиках, создавших отдел по борьбе со спекуляцией ВЧК, позднее существовавший в виде Экономического управления, а в наше время — Департамента экономической безопасности ФСБ. Аналогичные органы на транспорте также существуют еще с жандармских вре­мен. Охрана первых лиц государства, которой при царизме спецслужбы занима­лись вместе с военными структурами, окончательно перешла в ведение органов госбезопасности в 1935 году и после реорганизации КГБ в 1991 году осуществ­ляется выделенной в самостоятельное ведомство Федеральной службой охраны РФ. Органы пограничной стражи, существовавшие до революции в виде само­стоятельной структуры и претерпевшие за сто лет многочисленные преобразо­вания, в наше время вновь являются отдельным ведомством — Федеральной пограничной службой РФ. Таким образом, рассматривая историю отдельных подразделений системы органов государственной безопасности в России, можно проследить в отдель­ных случаях преемственность их функций в течение всей истории нашего госу­дарства, а в некоторых случаях структуры, существующие сегодня, не имеют аналогов в прошлом (например, Федеральное агентство правительственной связи и информации). История отечественных спецслужб непосредственно связана со всей исто­рией России, всеми славными и трагическими ее страницами. Сотрудники Высшей военной полиции участвовали в боях Отечественной войны 1812 года, многие чекисты были награждены боевыми орденами в Гражданскую и Вели­кую Отечественную войны, а также участвовали в многочисленных локальных конфликтах XX века (Китай, Испания, Афганистан). И сегодня многие сотруд­ники российских спецслужб рискуют жизнью на Северном Кавказе. В этом ненаписанном списке немало фамилий чекистов, погибших при выполнении служебного долга. Рассматривая историю российских спецслужб, следует иметь в виду, что все они действовали в разное время, в различных исторических условиях, с различными полномочиями и при различном отношении к ним общества. Но в любом случае их история — история нашей страны. В книге достаточно подробно излагаются биографии руководителе!! прак­тически всех спецслужб Московской Руси, Российской империи, СССР и Рос­сийской Федерации. Среди них: Приказ тайных дел, Преображенский приказ, Тайная канцелярия, Канцелярия тайных розыскных дел, Тайная экспедиция при правительствующем Сенате, Комитет обшей безопасности. Министерство полиции. Высшая военная полиция, Особенная канцелярия Министерства внут­ренних дел, Третье отделение, Отдельный корпус жандармов, Верховная рас­порядительная комиссия по охранению государственного порядка и обществен­ного спокойствия, Департамент полиции, ВЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, НКГБ, МГБ, МВД, КГБ, ФСБ, СВР. ФАПСИ, ФПС. ФСО. Отдельно отмстим, что после долгих споров и консультаций с историка­ми — специалистами по XVI веку (среди них также не было единого мнения) авторы решили включить в книгу и главу об Опричнине, которая, хотя в бук­вальном смысле этого слова спецслужбой и не являлась, однако среди прочих задач выполняла и те функции, которые сгоят перед спецслужбами. С другой стороны, в книгу не вошла царская военная контрразведка, соз­данная в 1903 году и се руководители — жандармские офицеры В. Н. Лавров, В. М. Якубов и В. Г. Туркестанов. Хотя информация об этой структуре пред­ставлена ныне в избытке, авторы посчитали возможным не включать се в книгу ввиду того, что царская военная контрразведка относилась все же к военному ведомству и. кроме того, не играла сколько-нибудь существенной роли на про­тяжении всего периода своего существования. Тем не менее в приложения к книге включены документальные материалы о создании разведочного отделе­ния Главного штаба в 1903 году, благодаря чему читатели могут получить до­полнительную информацию об истории спецслужб Российской империи. По этим же причинам не вошли в книгу и материалы о спецслужбах Вре­менного правительства, а также всевозможных антибольшевистских правительств и армий периода Гражданской войны 1918—1922 годов. Известную сложность для авторов представлял выбор ру ко водителе й орга­нов государственной безопасности Российской империи последних десятиле­тий ее существования. Дело в том, что формально таковыми являлись или ми­нистры внутренних дел или товарищи министра — командиры Отдельного кор­пуса жандармов. Однако авторы сочли более целесообразным поместить в книгу биографии директоров Департамента полиции. Это связано с тем, что, по мне­нию авторов, фактически и практически именно на их плечи ложилась основ­ная тяжесть обеспечения государственной безопасности страны. Кроме того, к большому сожалению, авторам по не зависящим от них при­чинам не удалось достаточно пропорционально рассказать о всех своих героях. Это связано с тем. что об одних руководителях информации чрезвычайно мно­го, их жизнь хорошо известна и изучена, а о других сведения приходилось собирать буквально по крохам. Естественно, мало информации и о ныне дей­ствующих руководителях спецслужб, да и писать о них при жизни, когда не прошел еще необходимый отрезок времени для сколько-нибудь серьезного ана­лиза их деятельности, довольно сложно. Предлагаемая книга не претендует на полный охват затрагиваемой темы, но, как надеются авторы, поможет тем, кто интересуется историей российских спец­служб, понять, кто в разное время их возглавлял, какова была организационная структура этих служб и какие задачи этими службами решались. Книга состоит из трех основных разделов. Первый раздел охватывает период с XVI века до 1917 года. В нем сначала рассказывается о всех подразделениях органов государственно]! безопасности, которые существовали в России в это время, а затем также в хронологическом порядке даются биографии их руководителей. Второй раздел охватывает период с 1917 года по нынешний день. Здесь из­бран несколько иной принцип изложения. Сначала рассказывается о том или ином органе государственной безопасности, а потом приводятся биографии его руководителей. Третий раздел составляют приложения. Они состоят из различных докумен­тов, статей, воспоминаний и даже речей, связанных с героями книги. Цель этого раздела — в какой-то степени более живо проиллюстрировать историю спецслужб и биографии их руководителей. В работе над книгой авторы использовали как широко известные публика­ции, так и мало доступную широкому читателю литературу. Все изложенное в книге ни в коей мере не является официальной позицией российских спец­служб, которые за личные взгляды авторов, выраженные в книге, ответствен­ности не несут. Авторы считают своим долгом выразить признательность всем тем людям, на работы которых они опирались.

 

РОССИЙСКИЕ СПЕЦСЛУЖБЫ ДО 1917 ГОДА разовыми действиями отдельных лиц, предпринятыми ими или по собствен­ной инициативе, или по прямому княжескому поручению. Они явно не носили систематического характера, и их исполнители не становились профессиональ­ными разведчиками или контрразведчиками. В то время отсутствовала какая- либо организационная структура, специально занимавшаяся этой сферой дея­тельности. Однако постепенное образование русского централизованного го­сударства чем дальше, тем настойчивее требовало создания некоего органа, который специально обеспечивал бы государственную безопасность в целом и безопасность государя в частности. Первым подступаться к решению этой ад- дачи начал Иван Грозный, стремление которого к неограниченной самодер­жавной власти пришло в непреодолимое противоречие с интересами боярской аристократии и всего политического строя Московскою государства. Субьек- тивно воспринимая это сопротивление как измену и не имея возможности изменить сам политический строй, парь попробовал найти выход из создавше­гося тупика с помощью создания особой опричной организации, ставшей ин­струментом крупномасштабного кровавого террора. Показательно, что главной причиной учреждения опричнины в 1565 г. Иван IV назвал невозможность при существующих порядках наказывать преступных бояр, которых он перед всем народом громогласно обвинил в казнокрадстве и государственной измене в виде сговора с врагами Руси. Не имея сил и дальше терпеть подобное положе­ние дел, Грозный публично отказался от своей власти и согласился вернуться на царство только тогда, когда получил от подданных согласие на вручение ему неограниченных полномочий, которые в первую очередь подразумевали пол­ную свободу в наказании изменников: *...хго будет государьскис лиходеи, ко­торые изменные дела делали, и в тех ведает Бог да он, государь, и в животе и в казни его государьская воля»3. Чтобы максимально укрепить свое положение, царь разделил всю страну на опричнину и земщину и создал особый привиле­гированный корпус из тысячи человек. Входившие в него опричники должны были, во-первых, охранять драгоценную особу государя и, во-вторых, находить и безжалостно уничтожать всех его врагов. Символизировать эти задачи долж­на была эмблема опричнины — собачья голова и метла. Отбор в новую органи­зацию был чрезвычайно жестким: специальная опричная комиссия, состояв­шая из А. Д. Басманова, А. В. Вяземского и П. Зайцева тщательно допрашивала «старших» дворян зачисленных в опричнину уездов, которые должны были под присягой рассказать комиссии родословную каждого кандидата в опричнину, происхождение его жены, а также рассказать, с какими князьями и боярами он водит дружбу и т. п. В создаваемую привилегированную тысячу были зачисле­ны лишь те дворяне, которые не имели компрометирующих связей с аристок­ратической средой, т. е. в основном представители худородной и мелкопомест­ной части господствующего сословия. За сравнительно небольшой исторический срок (считая время фиктивного правления Симеона Бскбулатовича, опричнина просуществовала всего восемь лет) у руля террористическо-сыскной машины успело смениться целых три поколения руководителей. На первом этапе формально возглавлял опричную думу шурин царя М. Т. Черкасский, сын мелкого кабардинского князька и родной брат второй жены Ивана Грозного — Кученей (Марии) Темркжовны. Никакой реальной властью он не обладал, и фактическими руководителями опричнины в тот период были А. Д. Басманов и А. И. Вяземский. Инициато­ром создания нового органа современники считали Басманова, и, как мы виде­ли, именно он вместе с Вяземским и набирал для него первые кадры. В первый год опричные репрессии носили ярко выраженную антикняжескую направлен­ность. Однако последовательно выдержать эту линию опричное руководство не смогло, в результате чего начатый террор приобрел бессистемный и хаотиче­ский характер, если смотреть на пего извне. Число доносов, «раскрытых» на их основании заговоров и казненных стремительно множилось. Были ли среди этих заговоров реальные, сказать трудно, однако иностранному наблюдателю Д. Горссю картина представлялась следующим образом: «Эта жестокость поро­дила столь сильную всеобщую ненависть, подавленность, страх и недовольство во всем его (Ивана Грозного) государстве, что возникало много попыток и замыслов сокрушить этого тирана, но ему удавалось раскрыть их заговоры и измены при помоши отъявленных негодяев, которых он жаловал и всячески поощрял, противопоставляя главной знати»4. Венцом опричного террора стал разгром Новгорода в 1570 г., когда жители этого древнего города были обвинены в измене и подвергнуты зверской рас­праве. Понимая всю вздорность и надуманность этих обвинений, грозивших гибелью второго после Москвы города русского государства, А. Д. Басманов и А. И. Вяземский попытались если не предотвратить карательную акцию, то хотя бы предупредить новгородцев о нависшей над ними смертельной опасно­сти. Когда после разгрома Новгорода это стало известно Ивану Грозному, то опричная машина террора с легкостью перемолола своих создателей: по утвер­ждению Курбского, Басманов был зарезан собственным сыном, также служив­шим в опричнине, а регулярно избиваемый палками Вяземский умер в оковах в тюрьме. Хотя М. Черкасский никакой самостоятельной роли не играл, тем не менее и он на следующий год был зарублен опричными стрельцами. После уничтожения создателей опричнины руководство этой организацией перешло к новым людям, бесспорное первенство среди которых занимал печально зна­менитый Малюта Скуратов, выдвинувшийся именно в связи с новгородским делом. Заплечных дел мастер пользовался полным доверием царя, однако до­ставшейся властью ему пришлось наслаждаться сравнительно недолго — в на­чале 1573 г. он погиб во время боевых действий в Ливонии. Отменив опрични­ну в 1572 г., Иван Грозный через три года возрождает се под видом удела, полученного им от Симеона Бекбулатовича, временно посаженного прихотью паря на московский трон. В последний период опричнину возглавили Б. Я. Вель­ский и А. Ф. Нагой, благополучно пережившие эпоху террора. Хотя из-за явно­го преобладания в деятельности опричнины даже не карательного, а террори­стического элемента се и нельзя рассматривать как первый отечественный орган государственной безопасности в строгом смысле этого слова, тем не менее от­дельные элементы политического сыска (наряду с ее функциями как удела, личной царской гвардии, своего рода пародии на духовно-рынарскнй орден и т. п.) во вновь созданной организации присутствуют.

 

СПЕЦСЛУЖБЫ ПРИ ДИНАСТИИ РОМАНОВЫХ Страшный опричный террор нанес огромный ущерб Руси и стал одной из причин начала Смутного времени, в ходе которого страна чуть было не потеря­ла свою национальную независимость. После разгрома и изгнания из Москвы иностранных интервентов встал вопрос об избрании нового царя и новой ди­настии взамен пресекшейся династии Рюриковичей. Па Земском соборе 1613 гола прошла компромиссная фигура Михаила Федоровича Романова, поло­жившего начало новой правящей династии. Однако сам факт выборности Ро­мановых, отсутствие у них авторитета древности (в отличие от семисотлетней династии Рюриковичей) делали их положение на троне более шатким по срав­нению с потомками Рюрика. В этом отношении весьма показателен пример московского восстания 1682 г., участники которого через шестьдесят девять лет после избрания первого Романова вполне серьезно обсуждали идею полного истребления царской фамилии и провозглашения новым царем князя М. А. Хо­ванского. На объективную шаткость новой династии накладывалось и расту­щее сопротивление народных масс, противящихся усилению различных тюрм государственного гнета, сильно возросшего при первых Романовых. Достаточ­но сказать, что почти все время правления Алексея Михайловича, второго царя новой династии, сопровождалось народными восстаниями: в 1648 г. произош­ли социальные взрывы в Москве, Томске, Соли Вычегодской, Устюге и других городах, в 1650 г. — во Пскове и Новгороде, в 1662 г. — крупное восстание жителей столицы, а в 1670—1671 гг. вспыхнула крупномасштабная крестьян­ская война пол предводительством Степана Разина. Наряду с социальной борь­бой в русском обществе в это же время начался и религиозный раскол, вызван­ный церковными реформами патриарха Никона. Наряду с пассивными форма­ми сопротивления религиозная борьба подчас принимала и активные формы, наиболее ярким проявлением которых стало знаменитое Соловецкое восстание 1668—1676 гг. Неудивительно, что в обстановке подобной нестабильности го­сударственная масть начинает спешно усиливать свой репрессивный аппарат. В интересующей нас сфере именно при первых Романовых происходят два взаимосвязанных явления: во-первых, государственные преступления впервые начинают выделяться из обшей массы уголовных преступлений и, во-вторых, вскоре появляются специальные органы политического сыска, которые эти преступления расследуют. Государственное преступление стало обозначаться стереотипной формулой «слово и дело», надолго укоренившейся в русской истории. Именно этими двумя словами начинался публично объявляемый донос о любом политиче­ском преступлении. Источники начинают фиксировать эту формулу с 1622 г., когда один казак пригрозил перерезать горло парю. Первоначально «слово и дело» обозначало дело о словесном оскорблении государя, но очень быстро стало толковаться максимально расширительно. Окончательно кодифицирует­ся эта практика и отделяются государственные преступления от общеуголов­ных в принятом при Алексее Михайловиче Соборном Уложении 1649 г. Дан­ному виду преступлений посвящалась вторая глава Уложения «О государьской чести, и как его государьское здоровье оберегать, а в ней 22 статьи». Первая статья этой главы гласила: «1. Буле кто коим умышлением учнет мыслить на государьское здоровье злое дело, и про то его злое умышленье кто известит, и гю тому извету про то его злое умышленье сыщется допряма, что он на царское величество злое дело мыслил, и делать хотел, и такова по сыску казнить смер- тию». Уложение совершенно не проводило различия между умыслом и деянием, в результате чего в разряд важных государственных преступлений попадали не только сказанные во хмелю неосторожные слова, но и произнесенное безо вся­кого умысла неудачное выражение. Так, например, стрелец Иван Хлоповскии, поднявший на пиру чашу в честь своего командира со словами «Здоров бы был Микита Дмитриевич Воробьин да государь», был нещадно бит кнутом за то, что упомянул царя после сотника. Вскоре нещадно били батогами и бросили в тюрьму другого стрельца, Томилку Белого, только за то, что тот неосторожно похвалился, что ехал на лошади, словно великий князь. При первых Романо­вых подобные случаи составляли едва ли не большую часть от всех дел, рас­сматриваемых органами политического сыска. Наряду с покушением на жизнь царя другим наиболее серьезным преступ­лением считался заговор с целью «Московским государством завладеть и госу­дарем быть». Государственными преступниками считались и те, кто «недругу город сдаст изменою» или «в юроды примет из иных государств зарубежных людей для измены же». За массовые выступления народа против властей, «скоп и заговор», по терминологии того времени, государство безоговорочно назна­чало смертную казнь. Статья 18 второй главы Уложения 1649 г. однозначно вменяла всем царским подданным незамедлительно доносить о всех известных им государственных преступлениях: «18. А кто Московского государьства вся­ких чинов люди сведают, или услышат на парьское величество и каких людей скоп и заговор, или какой иной злой умысел и им про то извещати государю царю и великому князю Алексею Михайловичу всея Руси, или сю государевым боярам и ближним людем, пли в городсх воеводам и приказным людем». За подтвердившийся донос полагалась щедрая награда, а за недонесение Уложение сулило смертную казнь: «19. А буде кто сведав, или услыша на парь­ское величество и каких людех скоп и заговор, иди иной какой злой умысел, а государю и сю государевым боярам и ближним людем, и в городсх воеводам и приказным людем, про то не известит, а государю про то будет ведомо, что он про такое дело ведал, а не известил, и сышется про то допряма, и его за то казнити смертию безо всякия пощады». В силу зачаточности форм политического сыска в то время донос для власти являлся практически единственным способом получения информации о госу­дарственных преступлениях, в результате чего власть и поспешила объявить сю гражданской обязанностью для всех членов русского общества. Главным спо­собом подтверждения правильности доноса являлась пытка. По сложившейся традиции в первую очередь пытали самого доносчика. Если он под пыткой не отказывался от своего доноса, то немедленно арестовывали обвиняемых и всех свидетелей того или иною события (если донос подтверждался, то за недонесе­ние свидетели автоматически также превращались в преступников, подлежа­щих смертной казни). Обвиняемому зачитывали донос и, если он сразу не при­знавал себя виновным, начинали пытать. Единичное признание своей вины следствию казалось недостаточным: «Согласно неписаному обычаю, каждый, кто после трех пыток показывал одно и то же, освобождайся от дальнейших мучений. От тех, кто менял свои показания во время розыска, палачи не отсту­пали до тех пор, пока их признания не совпадали с доносом вплоть до мельчай­ших подробностей. Требовалось, чтобы эти признания слово в слово повторя­лись на трех последних пытках. Если обвиняемый в чем-то сбивался, весь цикл мучений возобновлялся. Не существовало никаких ограничений по возрасту обвиняемых. Так, 80-летний настоятель монастыря Федорит был «пытан на­крепко... и клещами ежен по спине и не единожды»6. Стоило любому человеку сказать за собой «Слово и дело государево», как он немедленно изымался из сферы обычных отношений, как гражданских, так и уголовных, и становился объектом пристального интереса тех, кому было по­ручено расследование политических преступлений. Насколько безотказно дей­ствовало это правило, свидетельствует пример Фрола Разина. Когда его вместе с братом Степаном Разиным должны были уже казнить, Фрол с плахи крикнул за собой «слово и дело» и после этого на протяжении целых шести лет морочил следователям головы рассказом о «воровских письмах», закопанных где-то на Дону под вербой. Зная, что все случаи доносов о политических делах тщатель­но учитываются верховной властью, а то и самим царем, представители мест­ной администрации немедленно принимали их к рассмотрению, задерживали всех подозреваемых и свидетелей, стараясь лишь, во избежание излишней от­ветственности, затем отправить их в Москву. Поскольку под «слово и дело государево» легко было подвести любое, даже самое невинное, деяние, а ро­зыск по нему неизменно сопровождался пыткой, то не удивительно, что от этих роковых слов, которые на протяжении многих десятилетий сопровождали политический сыск на Руси, замирало сердце даже у самых отважных. В 1654 г., всего через пять лег после законодательною закрепления понятия государственного преступления, возникает и первый отечественный орган го­сударственной безопасности — Приказ тайных дел. Поскольку эта спецслужба зародилась в недрах приказной системы, то для уяснения се специфики следу­ет вкратце остановиться на особенностях самой формы этих бюрократических учреждений. Приказы появляются на Руси в XV в. в результате создания цент­рализованного государства, и в XVII в. их насчитывается в стране уже более 90. Характернейшей их чертой было отсутствие четкого разграничения функций между отдельными приказами, что неизбежно вело к наличию у каждой струк­туры нескольких сфер деятельности, запутанности и неразберихе. С одной сто­роны. налоги с населения собирались несколькими приказами. С другой сто­роны, Посольский приказ, например, занимался не только вопросами внеш­ней политики, но и ведал пограничными юродами в административном, судебном и финансовом отношении, а также осуществлял управление Карель­ской землей. С третьей стороны. Сибирский приказ не только руководил под­ведомственной территорией, но и устанавливал дипломатические отношения со всеми государствами, граничащими с Сибирыо. Н. П. Ерошкин отмечает: «Приказы в начале XVIII в. представляли собой пеструю и нестройную систему учреждений с нечеткими функциями и параллелизмом в деятельности, несо­вершенным делопроизводством, волокитой и грубым произволом должност­ных лиц. Отдельные отрасли управления (завсдываиис городским сословием, финансами, мануфактурами, горным делом, торговлей и т. д.) были разделены между несколькими приказами»7. Несовершенство приказной системы было очевидно еше отцу Петра I, и Алексей Михайлович попытался ее хотя бы частично исправить, учредив При­каз тайных дел, который наряду с множеством других функций ведал двумя важнейшими — личной канцелярией царя, координирующей и контролирую­щей деятельность других приказов, и занимался политическим сыском. Хотя первый отечественный орган государственно]! безопасности п не пере­жил своего создателя, однако политический сыск и наиболее ярко олицетво­рявший его институт «слова и дела» остался на Руси в полной неприкосновен­ности. Время и вся обстановка правления Петра I, когда на народные восста­ния накладывается ожесточенная борьба уже в самом правящем классе, еще более настоятельно требовали создания нового органа госбезопасности, неже­ли время его отца Алексея Михайловича. После смерти Федора Алексеевича, старшего бездетного сына Алексея Михайловича, на престол в апреле 1682 г. был возведен Петр, сын царя от второго брака. Однако Милославские, род­ственники первой жены Алексея Михайловича, и царевна Софья, его дочь от первого брака, воспользовались восстанием стрельцов в Москве и уже на сле­дующий месяц произвели государственный переворот. мае 1682 г. по зара­нее составленному списку на глазах малолетнего царя были убиты его дяди, А. С. Матвеев и некоторые другие знатные бояре из поддерживающей Петра партии. Увиденная им кровавая драма, судя по всему, нанесла серьезную пси­хическую травму девятилетнему мальчику и обусловила припадки гнева и кон­вульсивное подергивание головы, неоднократно наблюдавшиеся у Петра уже в зрелом возрасте. Клан Нарышкиных был отстранен от власти, безраздельно доставшейся Софье Алексеевне, а формально Петр, отправленный новой пра­вительницей вместе с матерью в почетную ссылку в село Преображенское, был объявлен «младшим» царем при «старшем» паре — его старшем сводном брате Иване Алексеевиче, болезненном и не способным к руководству государством. Шло время, Петр рос, н тем самым естественным образом исчезал единствен­ный законный повод нахождения государственной масти в руках Софьи, за­ключавшийся в малолетстве се сводного брата. Женитьба молодого царя в ян­варе 1689 г. и его публичный скандал с сестрой в июле того же года подтолкнули Софью и ее окружение к решительным действиям. В том же месяце Ф. Л. Шак- ловитый, еще ранее назначенный регентшей думным дьяком Стрелецкого при­каза, начал организовывать заговор, в который он попытался втянуть подчи­ненных ему стрельцов. Предполагалось убить Петра, зарезав его ножом на по­жаре или бросив в него гранату, а Софью официально возвести на престол. Когда в августе 1689 г. Петр узнал о готовящемся заговоре, он спешно бежал в Троице-Сергиев монастырь, куда начали стягиваться верные ему войска. От­крытое вооруженное противостояние наглядно показало всем, что сила на сто­роне молодого паря, а не его сестры, которая в конечном итоге была вынужде­на капитулировать и выдать своих сообщников. Шакловитого и других заго­ворщиков 7 сентября привезли к Петру в монастырь, где их допрашивала боярская следственная комиссия, подвергнувшая сторонников Софьи долгой и мучительной пытке. В конце концов Шакловитый признался в заговоре и сде­лал это письменно, после чего через пять дней ему отрубили голову. Софья была заточена в Новолсвичий монастырь, и вся полнота власти перешла к Пет­ру. Однако начатые царем крутые реформы породили во всех слоях русского общества, от самых высших до самых низших, массу недовольных. Это посто­янное сопротивление, принимавшее то открытую, то скрытую форму, непо­средственно угрожало как власти, так иногда и самой жизни Петра I. После азовских походов возникает второй заговор на жизнь царя. Во главе сто стоял думный дворянин И. Цыклср, назначенный Петром руководить постройкой Таганрога и считавший это незаслуженной опалой. К нему примкнул окольни­чий А. Соковнин, возмущенный посылкой за границу двух своих сыновей для учебы, и стольник Ф. Пушкин, недовольный назначением воеводой в Азов. Эта тройка заговорщиков установила контакт с некоторыми стрелецкими на­чальниками и донскими казаками, но 23 февраля 1697 г. заговор был раскрыт. Петр спешил за границу, куда он отправлялся в составе Великого посольства, и поэтому следствие было проведено очень быстро — уже 2 марта Боярская дума приговорила троих заговорщиков, двух стрелецких начальников и одного дон­ского казака к смертной казни. Однако уж с на следующий год в Европе Петра застигает весть о вспыхнувшем стрелецком мятеже. Причиной его стало то, что стрелецкие полки после тяжелого азовского похода не послали на отдых к их семьям в Москву, на что они рассчитывали, а погнали в холод и голод к литов­ской границе. По пути туда в июне 1698 г. две тысячи двести стрельцов восста­ли и решили идти на столицу, свергнуть ненавистную власть и возвести на престол Софью. Оставленные Петром управлять страной в его отсутствие боя­ре спешно собрали восемь тысяч верных парю войск, которые под руковод­ством А. С. Шеи на встретили мятежников 17 июня у Воскресенского монасты­ря, всего в 50 верстах от Москвы. Переговоры ни к чему не привели, и при поддержке артиллерии правительственные войска разбили восставших стрель­цов. Победивший Шсин по горячим следам провел розыск, арестовал 254 наи­более активных участников мятежа, 130 из которых были немедленно казнены. Остальные стрельцы были разосланы по разным городам и монастырям. Одна­ко спешно вернувшийся из-за Гранины Петр остался недоволен результатами следствия Шеина. Подозревая более глубокие корни заговора и участие в нем ненавистных ему Милославеких, родственников первой жены своего отца, царь распорядился возобновить следствие. Более тысячи стрельцов было возвраще­но в Москву, и 17 сентября 1698 г. начался знаменитый стрелецкий розыск, поразивший современников своей исключительной жестокостью. После доп­росов и изощренных пыток, в проведении которых активное участие принимал сам царь со своим ближайшим окружением, 1182 человека из 2200 было казне­но, а стрелецкие полки расформированы. Зверская расправа над стрельцами не могла сдержать протест народа против гнета со стороны государства, еще более усилившегося с началом Северной войны. Не выдержав издевательств местных властей, в 1705 г. восстали жители Астрахани, перебившие русских и иноземных чиновников и офицеров, нахо­дившихся в городе. Астрахань семь месяцев находилась в руках восставших, и оттуда бунт перекинулся на другие волжские и прикаспийские города. 3 марта 1706 г. Астрахань была взята превосходящими силами правительственных войск, вслед за чем последовали массовые аресты, допросы и пытки. По подсчетам исследователей, 365 участников астраханского восстания или умерли во время пыток, или были казнены. Невыносимые условия труда и жизни систематиче­ски приводили к более мелким восстаниям: в 1698 г. — на Воронежских вер­фях, в 1705—1710 и 1715 гг. — на Олонецких заводах в Карелии, в 1720-х го­дах — на московских мануфактурах, липецких и кузьминских заводах. В 1703 г. восстали крестьяне Прсдуралья и Поволжья, с 1705 по 1711 гг. длилось восста­ние башкир, и даже на далекой Камчатке в 1707—1711 гг. произошло народное восстание. Однако самым опасным для Петра оказалось Булавинское восста­ние, охватившее в 1707—1709 гг. весьма значительную территорию на юге стра­ны. Началось оно из-за того, что царь посягнул па древнее неписаное право казачества — беглых с Лона не выдавать. По приказу Петра карательный отряд князя Долгорукого начал искать на Дону недавних беглецов. Розыск сопро­вождался крайней жестокостью, которая в условиях наличия оружия у казаков не могла не привести к социальному взрыву. Восстание началось с того, что в октябре 1707 г. двести казаков во главе с К. А. Булавиным напали на отряд карателей и полностью уничтожили его, включая и самого князя. Вслед за этим атаман разослал во все стороны воззвания, призывая восставших идти на Моск­ву. Полуторагодичная борьба с правительственными войсками велась с пере­менным успехом, но в момент наибольшею подъема Булавинское восстание охватывало территорию от Днепра до Волги. Силы повстанцев были столь зна­чительны, что в условиях войны со Швецией Петр I был вынужден бросить против них целую 32-гысячную армию. Лишь после того, как изменники из казачьей старшины вероломно убили Булавина, начатое им восстание было постепенно потоплено в крови. Понятно, что в этих исключительно напряжен­ных условиях Петр жизненно нуждался в эффективном органе политического сыска, который бы пресекал все готовящиеся выступления против государ­ственной власти и вел бы следствие по уже произошедшим мятежам. Этим органом и стал Преображенский приказ.

В начало
Часть 2

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ ПРИКАЗ (1695-1729)

Свое название приказ получил от села Преображенское, где в почетной по- луссылкс провел свое детство будущий государь. Возник в 1686 г. в форме Преображенской потешной избы, ведавшей Преображенским и Семеновским «потешными» полками — любимым детищем юного царя, а также занимав­шейся обслуживанием резиденции Петра 1 и его матери и частично выполняв­шей функции царской канцелярии. Первоначально не имел сыскных функций, поскольку для расследования заговора Ф. Шакловнтого Петр в 1689 г. создал специальный Приказ розыскных дел во главе с боярином Т. Н. Сгрешневым. Молодой монарх активно участвовал в допросах стрельцов, и один из важней­ших документов следствия — «Вопросные статьи» 1698 г. — были записаны под диктовку Петра. Однако после завершения расследования Приказ розыскных дел прекращает свое существование. Тем временем обретший фактическую власть Петр наделяет Преображенскую потешную избу полномочиями по набору да­точных, снабжению, обучению войск и организации военных маневров. В этом качестве данный орган сыграл большую роль в осуществлении первой крупной военной кампании Петра 1 — Азовских походах. После резкого ограничения функций Стрелецкого приказа стал ведать охраной порядка в столице, и в том числе организацией караулов в Кремле. Помимо этого он начал осуществлять и другое дело, крайне важное для побелившей партии: надзор за Новодсвичьим монастырем, где находилась свергнутая сводная сестра Петра I. В 1695 г. потешная изба переименовывается в Преображенский приказ. В копне следующего года, после Азовского похода, царь подписывает указ о пе­редаче в ведение Преображенского приказа исключительного права следствия и суда по всем государственным преступлениям. Тем самым произошло зако­нодательное закрепление функций политического сыска за одной организаци­ей. Ее исключительные полномочия, ставящие данный орган над всеми други­ми приказами, был подтвержден петровским указом от 25 сентября 1702 г. Согласно ему за невыполнение распоряжений Преображенского приказа или любое вмешательство в сферу его деятельности глава этого ведомства имел право привлечь любое должностное лицо к административной или судебной ответственности, а за недостаточно быстрое и точное выполнение его указа­ний — наказать штрафом, палками или заточением в ocipor. Понятно, что при подобных полномочиях находилось немного желающих перечить бессменному главе Преображенского приказа киязю Ф. Ю. Ромодановскому, одно имя кото­рого внушало страх и о жестокости которого ходили целые легенды. Когда он в 1717 г. умер, то во главе Преображенского приказа стал его сын Иван Ромода- новский, руководивший им вплоть до его упразднения в 1729 г. (с 1725 г. при­каз был переименован в Преображенскую канцелярию). Весь штат Преобра­женского приказа состоял из двух дьяков и пяти-восьми подьячих, которые помимо политического сыска продолжали ведать обмундированием царской гвардии и поддержанием порядка на улицах столицы. Для производства арес­тов, обысков, охраны и курьерской связи Преображенский приказ использовал своих давних подшефных — солдат и офицеров Преображенского и Семенов­ского гвардейских полков. Традиция подобною разделения груда оказалась весь­ма живучей и встретится нам в более позднем периоде существования полити­ческого сыска в царской России. Превращение Преображенского приказа из административного ведомства в центральный орган политического сыска произошло не одномоментно. Так, из 605 дел этого учреждения, сохранившихся за 1696 г., лишь 5 относятся к кате­гории «слова и дела государева». Вскоре, однако, положение изменилось, и все другие приказы начали активно присылать политические дела на рассмотрение в этот орган. За все время своего существования Преображенский приказ рас­следовал несколько тысяч политических дел. наиболее массовыми из которых были дела о стрелецком мятеже 1698 г. (мелкие стрелецкие процессы продол­жались до 1718 г.) и об астраханском восстании, во время следствия о котором из 365 арестованных под пытками умерло 45 человек. Царь активно участвовал в расследовании наиболее важных дел, так, например, именно по его указанию двух упорствующих старообрядцев запытали в Преображенском приказе до смерти. За период с 1700 по 1705 годы сохранилось более пятидесяти собствен­норучных царских решений по политическим делам. Сохраняя в действии Со­борное Уложение 1649 г., Петр указом от 25 января 1715 г. конкретизировал сферу применения «слова и дела». Отныне самому государю подданные долж­ны были доносить, во-первых, о замысле против царя, во-вторых, об измене и, в-третьих, о казнокрадстве (последняя категория дел в 1718 г. была передана в ведение Юстиц-коллегии). Отныне государственными преступлениями счита­лись только дела «первых двух пунктов» и оскорбление царской особы, предус­мотренное двадцатым артикулом Воинского устава 1716 г.: «Кто против его величества особы хулительными словами погрешит, его действо и намерение презирать и непристойным образом о том рассуждать будет, оный имеет живо­та лишен быть и отсечением головы казнен». Наряду с политическим сыском данный орган занимался и контрразведыва- тсльной деятельностью. Позднейший исследователь писал: «Просматривая опись документов, хранящихся в фонде 27 ("Преображенский приказ") в Государ­ственном архиве древних актов, не перестаешь удивляться, какими сложными нитями надзора был окутан государственный аппарат в начале XVIИ века. На­блюдения приказа простирались не только к границе, где постоянно возникали военные конфликты; не оставались без внимания и торговые города, где появ­лялись иностранные купцы, выполнявшие нередко секретные задания своих правителей. Но наибольшее внимание уделялось иностранным посольствам, появлявшимся в Москве. Уже тогда не было большим секретом, что практи­чески все они имели "особые поручения" в России»10. Однако почти 70 % всех дел Преображенского приказа так или иначе каса­лось расследования народных выступлений против государственного гнета. Эта генеральная направленность данного органа политического сыска сохранялась в неизменности вплоть до самой его ликвидации в 1729 г. Предпринятая Петром коренная ломка всего прежнего уклада жизни по­рождала не только активное сопротивление народа, но и глухую оппозицию в самой иарской семье. Сын Петра от первого брака Алексей совершенно не желал быть активным исполнителем начатых отцом реформ, которые он к тому же считал пагубными для страны. Взаимоотношения отца и сына осложнялись тем, что Петр заточил Евдокию Лопухину, мать Алексея, в суздальский монас­тырь, а сам женился второй раз на Екатерине, жаждавшей посадить на русский престол собственного сына. Царевич свою мачеху ненавидел и презирал, а та, соответственно, платила ему той же монетой. В конце концов Петр поставил сыну ультиматум: или активно содействовать и продолжать начатые им преоб­разования, или отречься от престола и уйти в монастырь. Опасаясь уже не только за свою будущую власть, но и за саму жизнь, паревич Алексей в 1716 г. бежал от отца за границу. Его сообщник Кикин заранее договорился с австрий­ским императором, предоставившим наследнику русского престола тайное убе­жище. Узнав об исчезновении сына, Петр 1 распорядился начать тщательные поиски по всей Европе, и в конечном итоге, несмотря на тщательную конспи­рацию австрийского правительства, местонахождение беглеца было обнаруже­но. Вернуть сына парь поручил умному, по словам Я. Гордина, «вполне амо­ральному» и хитрому дипломату П. А. Толстому. Добившись от австрийского императора разрешения на свидание с царевичем, русский дипломат сумел уго­ворить Алексея вернуться на Родину, обешая ему полное отцовское прошение. Беглый сын был доставлен к отцу 31 января 1718 г., однако Петр, будучи уве­рен. что в одиночку Алексей не дерзнул бы совершить столь опаянное дело, и подозревая за этим широко разветвленный заговор «бородачей» — ревнителей старины, и не думал в действительности прощать сына. Уже 3 февраля 1718 г. царь поручает капитан-поручику Г. Г. Скорнякову-Писареву начать следствие в отношении своей бывшей жены Евдокии Лопухиной, а на следующий день, 4 февраля, предлагает Алексею дать ответ па «пункты», написанные рукой Тол­стого. Поскольку Петр, судя но всему, не испытывал такого же безоговорочно­го доверия к опытности Ивана Ромодановского, какое он испытывал по отно­шению к его недавно умершему отцу, то он решил не поручать розыск по делу своего сына Преображенскому приказу и создал для этого новый орган поли­тического сыска — Тайную канцелярию. ТАЙНАЯ КАНЦЕЛЯРИЯ (1718-1726) Тайная канцелярия была создана в феврале 1718 г. в Москве как временный следственный орган по делу царевича Алексея, однако после переезда в Петер­бург, где она разместилась в Петропавловской крепости, 20 марта 1718 г. была преобразована в постоянное ведомство. Поскольку следствие по делу царского сына было поручено П. А. Толстому, выманившему царевича из-за границы, костяк новой структуры составил небольшой штат помощников этого дипло­мата. Круг подозреваемых по делу царевича оказался достаточно широк, по­этому Петр укрепляет руководство нового органа своими доверенными лица­ми. Помимо Скорнякова-Писарсва, ведшего следствие по делу матери Алек­сея, в него также вошли А. И. Ушаков, приданный в помошь Толстому, и находившийся в Петербурге И. И. Бутурлин, принявший в марте 1718 г. при­сланные из Москвы все бумаги по делу царевича. Эти четверо людей и состави­ли руководство нового органа государственной безопасности. Стандартная ({юр- мула их ведомственного делопроизводства гласила: «По указу Его Император­ского Величества тайный советник и от лейб-гвардии капитан Петр Андреевич Толстой, генерал-порутчик Иван Иванович Буту рлин, от лейб-гвардии Преоб­раженского полку маэор Андрей Иванович Ушаков, от гвардии бомбандир ка- питан-порутчик Григорий Григорьевич Скорняков-Писарев, слушав вышеопи­санного. присланного в Канцелярию Тайных Розыскных Дел из поместного приказа допошения и челобития Степана Лопухина приговорили...»" В 1718—1720 гг. руководители Тайной канцелярии назывались «министра­ми», в начале 1720-х голов «судьями», иногда они именовались «инквизитора­ми». Формально все четыре «министра» были равны, однако главным среди них безусловно являлся П. А. Толстой. Помогавший им штат Тайной канцеля­рии был весьма небольшим — секретарь, шесть канцелярских служащих и не­обходимое количество заплечных дел мастеров. Следует особо подчеркнуть, что Тайная канцелярия стала первым в отечественной истории узкоспециали­зированным органом, целиком и полиостью сосредоточившимся на вопросах политического сыска и ни на какие другие посторонние проблемы не отвле­кавшимся. С марта по август 1718 г. Тайная канцелярия занимается исключительно одним делом царевича Алексея и на протяжении всею этою периода се факти­ческим руководителем является сам Петр. Под его началом все следствие было проведено достаточно быстро, широко и досконально. В беседе с Толстым царь канцелярии, которая вновь становилась единственным органом государствен­ной безопасности Российской империи. Необходимость иметь политический сыск и в Петербурге побудили Екате­рину I уже с 24 мая 1727 г. привлечь к расследованию политических дел Сенат, который, действуя параллельно с Преображенской канцелярией, должен был расследовать преступления, возникавшие в повой столице и ближайших к ней губерниях. Когда во время кратковременного правления Петра II, сына царе­вича Алексея, в 1729 г. был ликвидирован Преображенский приказ, то рассле­дование всех политических преступлений было поручено двум самым высшим органам государственной власти — Верховному тайному совету и Сенату'. Од­нако затея была явно непродуманной, и деятельность обоих органов, быстро заваленных делами о «слове и деле государевом», была частично парализована. Высшее правительственное учреждение уже летом 1729 г. жаловалось, что из-за ликвидации Преображенского приказа «в Сенате в делах затруднение происхо­дит». Когда со смертью Петра II пресеклась мужская ветвь династии Романо­вых, то в стране возник острый династический и политический кризис. На российский престол в конечном итоге была выбрана племянница Петра I Анна Иоанновна, жившая до 1730 г. в Курляндии. Воспользовавшись сложившейся ситуацией, Верховный тайный совет, в который входили представители старой и новой аристократии, попробовал ввести в России конституционную монар­хию и заставил новую царицу подписать кондиции, существенно ограничива­ющие ее власть. Однако испугавшееся олигархии дворянство выступило про­тив Верховного тайного совета, и, опираясь па его поддержку, Анна Иоаннов­на разорвала подписанные ею кондиции и жестоко расправилась с их инициаторами. Обстановка напряженной политической борьбы в самом правящем классе Российской империи, сопровождавшая вступление императрицы Анны Иоан- новны на престол, вновь сделала актуальным понятие государственного пре­ступления. Манифестом от 4 марта 1730 г. новая правительница уничтожила Верховный тайный совет, а уже указом от 10 апреля конкретизировала понима­ние «первых двух пунктов», составлявших с 1715 г. конкретную сущность «сло­ва и дела». Первый пункт отныне был посвящен тем лицам, «кто какие умыш- ления учнет мыслить на наше императорское здоровье, злое дело или персону и честь нашего величества злым и вредительным поносить», а второй пункт следовало применять в тех случаях, «будс кто за кем подлинно уведает бунт или измену против нас и государства». За недонесение и лживый донос власть опять обещала жестокое наказание и смертную казнь, а за правильный донос — цар­скую милость и вознаграждение. Из Курляндии Анна Иоанновна привезла с собой ближайшее окружение во главе с фаворитом Бироном, всячески покро­вительствовавшим своим соплеменникам. Началось мрачное время немецкого засилья, получившего меткое название «бироновщины». Иноземное влияние при дворе вызывало протест не только среди простого народа, но и среди пат­риотично настроенной части правящего сословия. Для охранения своей само­державной власти через год после своего воцарения новая императрица поспе­шила воссоздать специализированный орган политического сыска — Канцеля­рию тайных розыскных дел.

 

КАНЦЕЛЯРИЯ ТАЙНЫХ РОЗЫСКНЫХ ДЕЛ (1731-1762) Новое ведомство было создано 24 марта 1731 г. и стало полноправным пре­емником петровской Тайной канцелярии и Преображенского приказа. От пер­вой оно унаследовало название и узкую специализацию на политических пре­ступлениях. от второго — место пребывания (Преображенский генеральный двор) и бюджет (3 360 рублей в год при общем бюджете Российской империи в 6-8 миллионов рублей). Штат новой службы государственной безопасности также остался компактным и в 1733 г. состоял из двух секретарей и двадцати одного канцеляриста. Поскольку к этому времени П. Л. Толстой уже потерпел пораже­ние и погиб в политической борьбе того буйного времени, начальником Кан­целярии тайных розыскных дел был назначен его ближайший сподвижник А. И. Ушаков, успевший поработать в обоих петровских ведомствах. Рабски пре­данный Лине Иоанновне, Ушаков вел два самых громких политических про­цесса ее царствования — «верховников» Долгоруковых и Голицыных и каби­нет-мин истра А. П. Волынского, попытавшегося положить конец «биронов­щине». Когда в начале 1732 г. двор во главе с императрицей вернулся из Москвы в Санкт-Петербург, туда же со своей канцелярией, получившей название По­ходная канцелярия тайных розыскных дел, немедленно переехал и Ушаков. Чтобы не оставлять без присмотра старую столицу, в ней открыли «от оной канцелярии контору», разместившуюся на Лубянке. Во главе московской кон­торы был поставлен родственник царицы генерал-адъютант С. А. Салтыков, немедленно развернувший бурную деятельность. Только за первые четыре года своего существования руководимая им контора рассмотрела 1 055 дел и аресто­вала 4 046 человек. Понимая значение политического сыска для укрепления своей власти, ненавидимой значительной частью населения, Анна Иоанновна придала Канцелярии тайных розыскных дел статус выше, чем у любой колле­гии империи, и подчинила ее лично себе, категорически запретив вмешиваться в ее деятельность всем другим учреждениям. Руководивший ею Ушаков не был обязан отчитываться в своих действиях даже перед Сенатом, но зато делал регулярные доклады самой императрице. В развернувшемся после смерти Анны Иоанн овны в 1740 г. очередном туре острой борьбы за власть в верхах руководитель политического сыска государ­ства сознательно не принял никакого участия, довольствуясь «ролью бесприн­ципного исполнителя воли любою лица, в чьих руках на данный момент ока­зывалась власть». Беспощадно расправившись при прежней императрице с противниками Бирона, Ушаков затем вел следствие над этим некогда всесиль­ным временщиком, когда его свергли фельдмаршал Миних и вице-канцлер Остерман. Когда же вскоре свергли их самих, то оба они также попали на допрос к руководителю Канцелярии тайных розыскных дел. Благодаря подоб­ному конформизму и рабской преданности любому власть предержащему А. И. Ушаков сохраняет свой пост и при Елизавете Петровне, воцарившейся на русском престоле с 1741 г. Дочь Петра сохранила в полной неприкосновен­ности этот орган политического сыска, который при ней расправился со сто­ронниками свергнутой Браун шве! ire кой династии, руководителем башкирско­го восстания 1755 г. Батыршем и вел целый ряд других процессов но «слову и делу». Вниманием новой правительницы эта aj>epa государственной деятель­ности не была обделена, и несмотря на отмечаемую современниками се склон­ность к лени Елизавета периодически выслушивала доклады Ушакова, а когда тот состарился, то отправила ему в помощь брата своего фаворита А. И. Шува­лова, который в конечном итоге и сменил Ушакова на его ответственном по­сту. На момент восшествия новой императрицы на престол в 1741 г. штат Кан­целярии тайных розыскных дел состоял из четырнадцати подчиненных Ушако­ва: секретаря Николая Хрущева, четырех канцеляристов, пяти подканцеляристов, трех копиистов и одного «заплечного мастера» Федора Пушникова. Еще че­тырнадцать человек насчитывалось в московской конторе. Объем их работы постоянно расширялся. Подсчет сохранившихся в архивах к началу XIX в. дел этого ведомства показывает, что от эпохи «бироновщины» осталось I 450 дел, а от времени царствования дочери Петра — 6 692 дела. Помимо политических дел о «первых двух пунктах» этот орган государственной безопасности рассмат­ривал также дела о взяточничестве и злоупотреблениях властей на местах, при­дворных интригах и ссорах. Выполняла Канцелярия тайных розыскных дел и контрразведывательную функцию: «В частности, в 1756 году императрица Ели­завета Петровна поручила ей расследовать дело о подозреваемом в шпионаже французском миссионере Валькруассане и бароне Будберге. В 1761 году сюда было передано дело по подозрению саксонскою уроженца генерала русской службы Тотлебена в сношениях с пруссаками. В январе 1762 года здесь велось большое дело о шпионаже в русских войсках в Пруссии»16. В 1754 г. порядок проведения розыска в Канцелярии был регламентирован специальной инструкцией «Обряде како обвиняемый пытается», утвержденной лично Елизаветой Петровной. Если подозреваемый на допросе и очной ставке с доносчиком сразу не признавал за собой вины, то для выбивания из него правдивых показаний в первую очередь применяли к нему дыбу и кнут. Дыба состояла из двух вертикально вкопанных столбов с перекладиной наверху. Па­лачи связывали длинной веревкой руки допрашиваемого за спиной, второй копен перекидывали через перекладину и тянули за пего. Связанные руки вы­ходили из суставов п человек повисал на дыбе. После этого жертве наносили 10—15 ударов кнутом. Работавшие в застенках палачи были настоящими масте­рами кнутобойного ремесла: «Они могли класть удар к удару ровно, как бы размеряя их циркулем или линейкой. Сила ударов такова, что каждый пробивает кожу, и кровь льется ручьем: кожа отставала кусками вместе с мясом»17. Если дыба и кнут не оказывали желаемого воздействия, то «Обряд» реко­мендовал использовать следующие средства убеждения: «1-е, тиски, зделанные из железа в трех полосах с винтами, в которые кла­дутся злодея персты сверху большие два из рук, а внизу ножные два; и свинчи­вается от палача до тех пор, пока или повинится, или не можно будет больше жать перстов и винт не будет действовать. 2-е, наложа на голову веревку и просунув кляп и вертят гак, что оной изумленным бывает; потом постригают на голове волосы до тела, и на те места льют холодную воду только что почти по капле, от чего также в изумление приходит». Помимо этого заплечных дел мастер «висячего на дыбе ростяист и зажегши веник с огнем водит по спине, на что употребляется веников три или больше, смотря по обстоятельству пытанаго»1*. Понятно, что данная ведомственная ин­струкция не вводила в обиход политического сыска новые пытки, а лишь офи­циально закрепляла сложившуюся практику. Активное применение этой инструкции на практике породили столь силь­ную нелюбовь к Канцелярии тайных розыскных дел во всех слоях русского общества, не исключая и правящего, что сменивший Елизавету на царском престоле Петр Ш счел за благо ликвидировать это учреждение и громогласно объявить об этом населению. Показательно, что вину за возникновение поли­тического сыска власть охотно возлагала на своих подданных. В изданном че­рез два месяца после смерти Елизаветы манифесте от 21 февраля 1762 г. новый император провозглашал: «Объявляем всем Нашим верным подданным. Всем известно, что к учреждению Тайных розыскных Канцелярий, сколько разных имен им не было, побудили Вселюбезнейшего Нашего Деда, Государя Импера­тора Петра Великого, вечной славы достойные памяти, Монарха великодушно­го и человеколюбивого, тогдашних времен обстоятельства и неисправленные еще нравы». Поскольку обстоятельства и нравы с тех времен изменились, то и надоб­ность в этом ведомстве отпала, и посему «отныне Тайных розыскных дел Кан­целярии быть не иметь, и оная совсем уничтожается; а дела, есть либо иногда такия случались, кои до сей Канцелярии принадлежали б смотря по важности, рассмотрены и решены будут в Сенате». Параллельно с этим Петр III запрета;! «ненавистное изражснис, а именно слово и дело, не долженствует отныне зна­чить ничего»19. Зловещие слова, целых сто сорок лет звучавшие над Россией, утрачивали отныне свою магическую силу. Формально ликвидировался и орган политическою сыска. Известие об этом с энтузиазмом встречено было людь­ми, и Л. Т. Болотов по этому поводу так написал в своих воспоминаниях: «Превеликое удовольствие учинено было и сим всем россиянам, и все они благословляли его за сие дело»70. Часть дореволюционных историков была склонна приписывать решение об упразднении Канцелярии тайных розыскных дел благородству и великодушию Петра III, однако сохранившиеся документы напрочь разбивают эту легенду. Оказывается, что за целых две недели до опубликования этого манифеста, вы­звавшего такое «превеликое удовольствие» в обществе, Петр III, будучи в Се­нате, распорядился взамен уничтожаемой Канцелярии тайных розыскных дел учредит!» при Сенате особую экспедицию, ведающую вопросами политическо­го сыска. В бумагах Тайной экспедиции сохранилась запись этою указа новою государя, объявленного сенаторам 7 февраля 1762 г.: «1762 году февраля 7 дня его императорское величество, будучи в присутствии в Сенате, вссмилостивсй- ше указать соизволил канцелярию Тайных розыскных дел уничтожить и (отны­не) оной не быть, а уч(редить) при Сенате особу экспедицию на тако(м же) основании, как было при государе императоре (Петре) Втором, о чем учиня с обстоятельства^!и) публичному указу формуляр поднссть к высочайшей сю императорокого величества конфирмации, (во) исполнение его императорско­го величества всевысочайшего указа правительствующий Сенат приказал: учи­ня о оном из указов выписку предложить к рассуждению немедленно»21. Таким образом, решение Петра III представляло собой типичный лицемер­ный маневр власти, стремящейся, ничего не меняя по существу, одной лишь сменой вывесок более привлекательно выглядеть в глазах общества. Вместо широковещательно объявленной ликвидации структуры политиче­ского сыска на деле происходило се простое перетекание пол вывеску Сената. Шешковский, этот «домашний палач кроткой Екатерины», по выражению Пуш­кина, прославившийся впоследствии в качестве фактического главы Тайной экспедиции, начал свою карьеру в Канцелярии тайных розыскных дел. Уже на четвертый день после опубликования указа Петра III о ликвидации его пре­жнего места службы, 25 февраля 1762 г., Сенат постановил «асессора Шешков- ского, переименовав того же ранга сенатским секретарем, ныне же. действи­тельно и определить в учреждаемую... при Сенате экспедицию»22. Аналогич­ным образом всем служителям Канцелярии тайных розыскных дел и ее конторы в Москве указывалось «быть на том же жалованье, какое они ныне получают, а именно: здешним при Сенате, а московским при Сенатской конторе»2'. Все перемены свелись к тому, что сохранивший все свои кадры орган политиче­ского сыска из самостоятельной организации стал структурным подразделени­ем при высшем государственном органе Российской империи. Однако власть Петра III была настолько непопулярна в армейской среде, что спасти се не могли органы госбезопасности ни в прежнем, ни в пореформенном виде. В июне 1762 г., опираясь на гвардию, Екатерина II осуществляет переворот против собственного мужа и берет власть в свои руки. Ненавидя своею мужа, новая императрица при каждом удобном случае норовила подчеркнуть глупость и безумство ею поступков, однако ею решение о сохранении политического сыска под крышей Сената глупостью ей не показалось. Своим указом от 19 ок­тября 1762 г. Екатерина И почти дословно повторяет манифест Петра III от 21 февраля тою же года, полностью солидаризируясь с ним. Лицемерием новая правительница ничуть не уступала своему супругу. Ешс в бытность свою великой княгиней имея основания опасаться главы Канцелярии тайных розыскных дел А. И. Шувалова, Екатерина как-то заявила окружающим: «Не знаю, но мне ка­жется, что у меня на всю жизнь будет отвращение к назначению чрезвычайной комиссии, особенно когда эта комиссия должна осташгп»ся негласною... Пре­ступление и производство дела должно быть оглашено, чтобы общество, всегда судящее беспристрастно, могло распознать правоту»24. Однако став императрицей, она быстро забыла свои собственные мысли относительно гласности при расследовании важнейших преступлений и, как и ее предшественники, вновь сделала ставку на тайный орган госбезопасности, замаскированный на этот раз от посторонних глаз. Позднее в своей законода­тельной записке о будущем устройстве Российской империи Екатерина II так сформулировала свое мнение по поводу функций данного органа. Тайная экс­педиция, по ее убеждению, во-первых, должна была собирать сведения «о всех преступлениях противу правления» и, во-вторых, «велит преступников имать иод стражу и соберет все обстоятельства», т. е. осуществляет арест злоумыш­ленников и проводит расследование по их делам. Н. Б. Голикова так оценивает результаты данной реорганизации: «Передача Тайной экспедиции в ведение генерал-прокурора обеспечивала органам политического сыска максимальную централизацию, независимость от других учреждений и сохранение наиболее полной секретности при расследовании политических процессов»25. Не следует думать, что замаскированный орган госбезопасности был подчинен собствен­но Сенату как высшему государственному учреждению, при котором он фор­мально числился. Как и раньше, структура политического сыска вновь замыка­лась напрямую на персоне самодержца, на этот раз благодаря посредству гене­рал-прокурора Сената, игравшего, по большому счету, роль передаточного звена. В связи с этим В. Самойлов особо подчеркивает: «Во второй половине 60-х годов XVII1 века, как показывает изучение документов Тайной экспедиции, политический сыск, сосредоточенный было при Петре III в ведении Сената, вновь поступил под непосредственный контроль верховной власти через гене­рал-прокурора»26. Как свидетельствуют разнообразнейшие источники, Екатерина II действи­тельно знала толк в политическом сыске и лично вникала во все тонкости того, «что до Тайной касается». Причина подобного пристрастия императрицы вполне объяснима, поскольку власть ее первоначально не была особенно прочна. Это впоследствии время правления Екатерины стало восприниматься дворянством как эпоха счастливого «золотого века», а вначале оно далеко не единодушно признало ее право на власть. Часть его вообще хотела видеть на престоле мало­летнего сына Екатерины II Павла, причем совершеннолетие последнего дало новый толчок подобным настроениям. Через два года после воцарения Екате­рины офицер В. Мирович попробовал осуществить государственный перево­рот и освободить заключенного в Шлиссельбурге кой крепости Иоанна Анто­новича, также имевшего все права на корону, поскольку после смерти Анны Иоанновны именно он был провозглашен императором. Скоропостижная смерть се мужа Петра III была более чем подозрительна даже для непосвященных и закономерно породила слухи о том, что законный император жив, но где-то скрывается. Подобные настроения привели к появлению целого ряда само­званцев. несших в себе огромную потенциальную угрозу неверной супруге. «Золотой век» дворянства обернулся „тля крестьян дальнейшим ростом крепос­тного гнета, ответом на что стала последняя грандиозная крестьянская война 1773—1775 годов под предводительством Е. Пугачева, который также объявил себя Петром III. Расследованием причин этого огромного восстания, потряс­шего устои Российской империи, также занималась госбезопасность. Посколь­ку личная жизнь императрицы была весьма далека от аскетизма, то многочис­ленные слухи, сплетни, шутки и прибаутки, ходившие по этому поводу в наро­де, также составляли предмет неослабевающего интереса политического сыска. И это были лишь основные причины, побуждавшие Екатерину II сохранять специальный орган для осуществления этого специфичного вида государствен­ной деятельности. шел вдали парикмахерский ученик, государь, показывая на него, сказал мне: "Ты видишь этого мальчишку; я не уверен, чтобы и ему не велено тоже за мной присматривать"»32. Император, по словам А. Чарторыйского, с самого момента восшествия на престол со страхом предчувствовал грядущий дворцовый переворот. Предчув­ствия не обманули Павла, и невзирая на все меры предосторожности перево­рот все-таки произошел. По иронии судьбы именно военный губернатор сто­лицы П. А. Пален, пользовавшийся доверием императора, в том числе и в делах политического розыска, и стал одним из организаторов заговора. После убийства своего отца в ночь в 11 на 12 марта 1801 г. в Михайловском замке на престол вступил его сын Александр 1. Если Павел I ненавидел свою магь Екатерину II, то и Александр I, в свою очередь, сильно недолюбливал отиа и, напротив, обожал свою державну ю бабку. Стремясь успокоить дворян­ство, взбудораженное суровостями Павла, новый царь громогласно пообещал править «по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Великой». Подобно тому как в начале своего правления императрица подтвердила решение своего мужа о ликвидации Канцелярии тайных розыскных дел, так и одним из первых шагов се внука стало уничтожение Тайной экспедиции. Объявляющий об этом манифест от 2 апреля 1801 г. гласил: «...Но как с одной стороны, впоследствии времени открылось, что личные правила, по самому своему существу перемене подлежащие, не могли положить надежного оплота злоупотреблению, и по­требна была сила закона, чтобы присвоить положениям сим надлежащую не­поколебимость, а с другой, — рассуждая, что в благоустроенном государстве все преступления должны быть обьемлемы, судимы и наказуемы общею силою закона. Мы признали за благо не только название, но и само действие Тайной экспедиции навсегда упразднить и уничтожить, повелевая все дела, в оной бывшие, отдать в Государственный архив к вечному забвению: на будущее же время ведать их в 1-м и 5-м департаментах Сената и во всех присутственных местах, где ведаются дела уголовные»55. Необходимо подчеркнуть, что в отли­чие от Петра III и Екатерины II, ограничившихся лишь сменой вывесок в демагогических целях, Александр 1 действительно уничтожил в тот момент по­литический сыск как централизованную структуру. Следующим шагом моло­дого царя-либерала было полное и безусловное запрещение пытки. В посвя­щенном этому указе от 27 сентября 1801 г. говорилось: «...Чтобы нигде ни под каким видом ни в вышних, ни в нижних правительствах и судах никто не дерзал ни делать, ни допушать, ни исполнять никаких истязании под страхом неминуемого и строгого наказания... чтоб, наконец, самое название пытки, стыд и укоризну человечеству наносящее, изглажено было навсегда из памяти народной»34. Зловещая пыточная канцелярия наконец прекратила свое суще­ствование не только на словах, но и на деле. Однако вскоре Александр 1 и его ближайшее окружение поняли, что без какого-то органа государственной безопасности власть существовать не может. Основная угроза на этот раз исходила не столько изнутри страны, сколько извне — вставший во главе Франции Наполеон явно рвался к мировому гос­подству. После сокрушительного разгрома Австрии и Пруссии на пути к нему у великого завоевателя оставалось только два препятствия — Англия и Россия. Французская разведка в тот период являлась одной из лучших в мире и прояв­ляла большой интерес к действительным или потенциальным противникам своего императора. В отечественных документах 1810—1812 гг. упоминаются более 60 разыскиваемых французских лазутчиков и шпионов. Несмотря на все попытки противодействия их деятельности (так, например, уже перед са­мым началом Отечественной войны 1812 г. русская военная разведка под руководством М. Б. Барклая де Толли через Д. Савана сумела подбросить фран­цузам дезинформацию о своих планах ведения боевых действий), далеко не все 2 Щш и vu i усилия наполеоновской разведки оказались тщетными. Француз Домбсрг, уча­ствовавший в походе па столицу России, позднее вспоминал: «Москва, не­смотря на громадное протяжение и обезлюдение, царствовавшие в ней, не пред­ставляла для французов никакого затруднения относительно распознавания ме­стности, что обыкновенно случается в незнакомом городе. Самые положительные сведения, мельчайшие топографические подробности, доставлены были еще до начала войны нашим консулом Дорфланом. Он находился тут же при ар­мии, так что указания его переходили ко всем, начиная с офицеров и до после­днего солдата». Первоначально Александр I попытался решить проблему государственной безопасности без создания единого специализированного органа. На создан­ное 8 сентября 1802 г. Министерство внутренних дел были возложены много­численные функции внутреннего управления страной, и среди них «попечение о повсеместном благосостоянии парода, о спокойствии, тишине и благоуст­ройстве всей империи». «Делами благочиния» ведала вторая экспедиция мини­стерства, которая наряду с руководством земской и городской полицией стала заниматься вопросами политического сыска и цензуры. Одновременно на строгих конспиративных началах при петербургском военном губернаторе стала дей­ствовать Тайная полицейская экспедиция. Секретная инструкция так опреде­ляла круг ее обязанностей: «Тайная полицейская экспедиция обнимает все пред­меты, деяния и речи, клонящиеся к разрушению самодержавно»! власти и безо­пасности правления, как-то: словесные и письменные возмущения, заговоры, дерзкие или возжигательные речи, измены, тайные скопища толкователей за­конов, учреждениев, как мер, принимаемых правительством, разглашателей но­востей важных, как предосудительных правительству и управляющим, осмея­ний, пасквплссочинителей, вообще все то, что относиться может до государя лично, как правление его. (...) Тайная полицейская экспедиция должна ведать о всех приезжих иностранных людях, где они жительствуют, их связи, дела, сообщества, образ жизни, и бдение иметь о поведении оных»36. Однако обе структуры работали явно нэффективно, и, отправляясь в 1805 г. в действующую армию на войну с Наполеоном, Александр I сказал графу Е. Ф. Ко- маровскому: «Я поручаю столицу Вязмитииову, а тебя назначаю к нему в по­мощники; сверх того, я желаю, чтобы учреждена была секретная полиция, которой мы еще не имеем и которая необходима в теперешних обстоятель­ствах. Для составления правил оной назначен будет комитет из князя Лопухи­на, графа Кочубея и тебя...»'7 Первой попыткой претворения в жизнь монар­шей воли стало создание 5 сентября 1805 г. «Комитета для совещания по делам, относящимся к высшей полиции». В его состав вошли министр внутренних дел В. П. Кочубей, министр юстиции П. В. Лопухин и военный министр, являю­щийся одновременно военным губернатором Петербурга С. К. Вязмитинов (Е. Ф. Комаровекий к работе в этом органе, несмотря на разговор с императо­ром, так и не был привлечен). В составленной Н. Н. Новосильцевым инструк­ции определялись две функции этого межведомственного совещания: «а) со­хранение общественного спокойствия и тишины; б) отвращение недостатков продовольствия и жизненных припасов в столице». Для достижения этих целей Комитет высшей полиции должен был «немедленно и исправно» получать ин­формацию от столичного обср-полпцмсйстсра (о подозрительных лицах, при­езжих, слухах, скопищах и собраниях, о состоянии продовольствия), министра внутренних дел (о слухах, поступающих из губерний через местных начальни­ков), директора почт (о подозрительной переписке), а затем доводить ее до сведения Комитета министров и самою императора. Не только деятельность, но и само существование этого органа окружалось завесой абсолютной секрет­ности. Девятый пункт составленного для него наставления гласил: «Само со­бою разумеется, что существование сего Комитета, равно и советывания оного по вышеуказанным предметам и сношения с полицией и дирекцией почт дол­жны сохраняемы быть в совершенной тайне, дабы не возродить в обществе напрасного опасения, что предстоит какое зло и через то нарушить его спокой­ствие. А по сему для письмоводства по делам, в Комитете производящимся, не назначать особых чиновников, а исправлять оное в департаменте министра внутренних дел-». По мнению большинства исследователей, не обнаруживших в архивах никаких следов его деятельности. Комитет высшей полиции так и не приступил к своей деятельности, однако пункт 11 наставления прямо предус­матривал отсутствие подобных следов: «Все предписания, которые Комитет за нужное признает сделать, даются от лица того министра, до которого оное касаться будет по вверенным управлению их делам»34. Тем не менее и этот опыт был признан неудачным, и по предложению Н. Н. Новосильцева, одного из ближайших друзей царя, 13 января 1807 г. был образован Комитет для рассмотрения дел по преступлениям, клонящимся к нарушению общего спокойствия (Комитет общей безопасности).

 

КОМИТЕТ ОБЩЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ (1807-1829) Царский указ, сообщавший о создании в начале 1S07 г. нового органа госу­дарственной безопасности, прямо указывал на внешнюю угрозу как непосред­ственную причину его образования: «Обращая внимание на способы, которы­ми коварное правительство Франции, достигая пагубной пели своей — разру­шения всеобщего спокойствия, не переставало действовать во всех европейских государствах через тайных и явных своих сообщников, предписали Мы указом нашим от 28 ноября прошлого года меры предосторожности в рассуждении проживающих в России французских подданных. Хотя сим способом пресече­на удобность к совершению замыслов внешних врагов государства через 'зло­вредные переписки, подсматривания (шпионство) и разглашения, но при всем том не можно вовсе обеспечиться с сей стороны, и бдительность полиции дол­жна продолжать неослабное свое наблюдение; желая посему преподать ей пра­вила. настоящим военным обстоятельствам наиболее соответствующие, а с другой стороны, при самом открытии злого намерения и измены сохранить строжай­ший порядок и благоразумную осторожность в производстве следствия по сему роду дел, где малейшая погрешность обратиться может или к притеснению невинности, или к закрытию преступления, признали Мы нужным учредить при таковых обстоятельствах особый Комитет, составив оный из министра юстиции князя Лопухина и сенаторов, тайных советников Макарова и Ново­сильцева, и в случае нужды назначая присутствовать в оном главнокомандую­щему в столице, министру военных сухопутных сил Вязмитинову и министру внутренних дел действительному тайному советнику графу Кочубею...»39 Как легко заметить, костяк нового Комитета был точно такой же. как и у предыдущего. Когда у Вязмитинова после выхода этого указа возник законо­мерный вопрос: что же делать с Комитетом 1805 г., то Александр I ответил ему, что «за учреждением Комитета 13 января 1807 года первый существовать уже не может, а вместе с тем и секретное наставление, данное тому Комитету, поведе­но было хранить в новом Комитете»40. Весьма показательно появление в составе Комитета общей безопасности А. С. Макарова — ученика и преемника С. И. Шсшковского на посту факти­ческого руководителя Тайной экспедиции при Сенате. Тем самым устанавли­валась определенная преемственность между прежним и новым органом поли­тического сыска. Помимо указанных выше лиц в работе Комитета 1807 г. по­зднее приняли участие фельдмаршал И. И. Салтыков, министр полиции А. Д. Балашов и с 1814 г. — А. А. Аракчеев. Интересно, что Н. Новосильцев, бывший инициатором создания Комитета обшей безопасности, в составленной им для этого органа секретной инструкции указывал несколько иной перечень врагов Российской империи, нежели в офи­циальном указе: «Коварное правительство Франции, достигая всеми средства­ми пагубной цели своей — повсеместных разрушений и дезорганизации, между прочим, как известно, покровительствует рассеянным во всех землях остаткам тайных обществ под названием иллюминатов, мартинистов и других тому по­добных, и через то имеет во всех европейских государствах, исключая тех зло­вредных людей, которые прямо на сей конец им посылаются и содержатся, и таких еще тайных сообщников, которые, так сказать, побочным образом содействуют французскому правительству и посредством коих преуспевает оно в своих злонамерениях»41. Итак, новый орган госбезопасности Российской империи создавался не толь­ко для противодействия французскому шпионажу, но и для борьбы с масон­скими тайными обществами — иллюминатами и мартинистами. В принадлеж­ности к иллюминатам подозревали автора проекта крупномасштабных реформ М. М. Сперанского, бывшего одно время одним из наиболее близких советни­ков Александра I. Входивший в состав Комитета 1807 г. А. Д. Балашов вместе со своим помощником Я. И. де Сангленом обвинили инициатора реформ в государственной измене, тайных связях с Наполеоном и поляками и добились от царя согласия на арест и ссылку Сперанского. Однако торжество представи­телей Комитета общей безопасности было временным — через некоторое вре­мя оба инициатора отставки Сперанского были сначала фактически, а затем и формально отстранены от власти, а сам ре^юрматор возвращен из ссылки. Опубликованный для общего ознакомления царский указ от 13 января 1807 г. определял следующую схему работы вновь созданного Комитета. При откры­тии дел по важным преступлениям местные власти должны были немедленно через петербургскую полицию и военного губернатора передавать их в Комитет обшей безопасности, который, согласно с обстоятельствами, предпишет им порядок следствия и будет наблюдать за его ходом вплоть до окончания. Ре­зультаты расследования губернское начальство передавало затем на ревизию в Комитет. Министрам следовало информировать этот орган о том, кого они хотят высылать за пределы страны, а кого задержать. Все государственные уч­реждения и должностные лица обязаны были быстро предоставлять Комитету все необходимые сведения и выполнять его предписания. Секретная же инст­рукция, составленная Новосильцевым для этого органа госбезопасности, тре­бовала «предусматривать все то, что могут произвести враги государства, при­нимать сообразные меры к открытию лиц, посредством коих могут они завести внутри государства вредные связи, и отвращать или искоренять благовременно такое зло»42. Каналы информации были те же самые, что и предусматривались для Комитета 1805 г. Местные власти с готовностью воспользовались возможностью освободить­ся от политических и лаже некоторых уголовных дел. которые стали в доста­точно большом количестве поступать в Комитет общей безопасности. В докла­де от 19 февраля 1807 г. отмечалось значительное увеличение потока присыла­емых дел и подчеркивалась необходимость создания канцелярии для их рассмотрения, что и было сделано. Штат Особенной канцелярии Комитета 13 января 1807 г. был определен в 23 человека, и на его содержание было отпу­щено 9 520 рублей в год. Как отмечают исследователи, с образованием канце­лярии Комитет окончательно оформился как центральный следственно-судеб­ный орган по политическим делам империи. Отныне местные администрации и полиция проводили лишь полицейское дознание или краткое следствие дел, поступавшее затем для более глубокого расследования в Комитет общей безо­пасности, решения которого утверждались лично иарем. Анализ рассмотрен­ных этим органом дел показывает, что большинство из них тем или иным образом было связано с организацией и осуществлением наблюдения за лица­ми. подозревавшимися в работе на французскую разведку или состоящими в масонских ложах, за распространителями слухов и пасквилей. Основная работа по организации сыска легла на плечи обер-полицмейстера, будущего министра полиции А. Д. Балашова, который представил на утверждение императору «Примерное положение полицейской экспедиции», где конкретно определя­лись штат, жалованье, «необходимые свойства» служащих и их должности. Бу­дущие сотрудники должны были «слышать, выведывать, проникать в образ мыслей всех и каждого». Хотя Комитет общей безопасности просуществовал до 17 января 1829 г.. однако наиболее интенсивно он работал в первые годы, когда его члены собирались на заседания регулярно раз в неделю. Гак, если с 1807 по 1810 гг. состоялось 170 заседаний Комитета, то в период с 1811 по 1S29 гг. — всего лишь 195. Соответственно с этим, если в первые четыре гола существования Комитета в нею поступило 94 дела, из которых он рассмотрел 57, то за последующие девятнадцать лет в нею поступило 57 дел, из которых было рассмотрено 36. Столь резкое падение активности деятельности Комите­та обшей безопасности объясняется тем, что в 1810 г. Александром I было образовано Министерство полиции, повлекшее за собой существенное пере­распределение полномочий. Инициатором создания нового министерства был М. М. Сперанский. Хотя Комитет 1807 г. и являлся центральным органом политического сыска в стране, тем не менее параллельно с ним в Петербурге (при генерал-губерна­торе) и Москве (при обер-полицмейстере) существовала особая секретная по­лиция, подчинявшаяся одновременно и Министерству внутренних дел. «Долг сего таинственного отделения полиции, — указывалось в секретном предписа­нии московскому обер-полицмейстеру от 8 января 1807 г.. — главней состоять будет в том, чтоб получать и ежедневно доносить вам все распространяющиеся в народе слухи, молвы, вольнодумства, нерасположение и ропот, проникать в секретные сходбища... Допустить к сему делу людей разного состояния и раз­личных наций, но сколько возможно благонадежнейших, обязывая их при вступ­лении в должность строжайшими, значимость гражданской и духовной прися­ги имеющими реверсами о беспристрастном донесении самой истины и охра­нения в высочайшей степени тайны... Они должны будут, одеваясь по приличию и надобностям, находиться во всех стечениях народных между крестьян и гос­подских слуг; в питейных и кофейных домах, трактирах, клубах, на рынках, на горах, на гуляньях, на карточных играх, где и сами играть могут, также между читающими газеты — словом, везде, где примечания делать, поступки видеть, слушать, выведывать и в образ мыслей проникать возможно»41. «Секретная экспедиция» при московской полиции состояла из 27 человек, и денег на ее содержание отпускалось гораздо больше, чем на канцелярию Коми­тета общей безопасности — 19 080 рублей в год. Стремление создавать дублиру­ющие и в силу этого неизбежно конкурирующие друг с другом структуры поли­тического сыска было чрезвычайно характерно для Александра I, этого «насто­ящего византийца», как отозвался о русском царе имевший с ним дело Наполеон. Характеризовавший главу Российской империи Жозеф де Местр подчеркивал, что «основное его правило состояло в том, чтобы каждому из своих помощни­ков уделять лишь ограниченную долю доверия». Результаты подобной визан­тийской политики в области политического сыска довольно быстро привели к достаточно абсурдному положению дел, описанному генерал-лейтенантом А. И. Михайловским-Данилевским: «В Петербурге была тайная полиция: одна в Министерстве внутренних дел, другая у военного генерал-губернатора, а тре­тья у графа Аракчеева. (...) В армиях было шпионство тоже очень велико: гово­рят, что примечали за нами, генералами, что знали, чем мы занимаемся, игра­ем ли в карты, и тому подобный вздор»44. Бестолковая организация сыска умножалась при этом на крайне низкое про­фессиональное качество занимавшихся им агентов, по поводу которой со знанием Реально аппарат военной контрразведки был создан только в 1-й армии, где был образован штат чиновников и канцелярия. Военной полиции 1-й армии была подчинена полиция всех губерний Российской империи от границы с Австрией до Балтийского моря. Сотрудники де Санглена во время войны дей­ствовали в районах 2-й и 3-й армий. Директора Высшей полиции 2-й и 3-й армий не успели приступить к созда­нию штата сотрудников. Бароцци, едва прибыв в 3-ю армию, уехал в Петер­бург, так как. по его словам, имел от командования Молдавской армии особое поручение к императору. Де Лезер, появившийся во 2-й армии уже после нача­ла войны с Францией, после сдачи Смоленска был заподозрен, как и другие иностранцы, в «сношениях с неприятелем», и. несмотря на три ордена, полу­ченных им за участие в прежних войнах России с Наполеоном, выслан в Пермь (в 1813 г. был оправдан и вернулся па службу). В сентябре 1812 г., после отставки Барклая лс Толли с поста военного мини­стра, ле Санглен и его сотрудники, находившиеся в прямом подчинении главы военного ведомства, вместе с канцелярией министерства 2 сентября 1812 г. выехали в Петербург. Директором Высшей полиции в армии был назначен быв­ший чиновник Министерства полиции надворный советник барон П. Ф. Розен (с начала войны он вместе с отставным капитаном К. Ф. Лангом стал помощ­ником де Санглена). Введение в декабре 1812 г. в армии должности генерал- полицмейстера не изменило контрразведывательных функций военной поли­ции, о чем говорилось в одном из приказов М. И. Кутузова. Кадры Высшей полиции составлялись из сотрудников министерства поли­ции (отставной поручик И. А. Лешковский, надворный советник И. А. Шлы­ков), местных полицейских чиновников (вилснский полицмейстер Вейс и ко- венский — майор Е. Бистром), отставных военных (подполковник Е. Г. Кем- пен), чиновников различных ведомств (А. Бартц из таможни, коллежский секретарь В. П. Валуа) и даже иностранцев на русской службе, как, например, отставной ротмистр австрийской армии итальянец В. Ривофиннолли. С началом Отечественной Войны 1812 года сотрудники Высшей военной по­лиции были командированы на фланги и в тыл противника. При оставлении территории в их задачу входило создание агентурных групп (в Полоцке, Могиле­ве и других местах). В канцелярию Высшей военной полиции постоянно посту­пала информация о движении войск неприятеля и о положении в его тылу. Так Г1. Ф. Розен и Е. А. Бистром были направлены в район Динабург— Рига, причем последний позднее умер от ран. полученных под Бородино. Барц выехал в район Белостока, где попал в плен к французам. Ривофиннолли действовал в районе Подмосковья. Шлыков побывал под Полопком и Смоленском, затем был направлен в 3-ю армию, а позднее в Москве выявлял агентуру противника. Он также ненадолго попал в плен. И. А. Лешковский был прикомандирован к корпусу генерал-лейтенанта П. X. Витгенштейна. Е. Г. Кемпен послан в Мозырь в корпус генерал-лейтенанта Ф. Ф. Эртеля для развертывания агентурной работы в Белоруссии. К. Ф. Ланг с двумя казаками специализировался на захвате «языков» (всего взял десять), при этом был ранен. Вейс пропал без вести, В. П. Валуа на короткий срок попал в плен. Деятельность высшей полиции во время Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов 1813—1814 гг. заключалась в сборе разведывательной информации и противодействии французскому шпионажу. Кроме этих воен­ных задач имелись и политические — контроль за местными чиновниками и обнаружение должностных преступлений интендантов и поставщиков товаров для армии. По мнению историка В. М. Безотосного, высшая полиция стала «предшественником 3-го Отделения». После победоносного похода в Европу и возвращения русской армии в Рос­сию значительная часть войск была расквартирована в Королевстве Польском и в западных приграничных губерниях страны. Главная квартира главнокоман­дующего 1-й Западной армией генерала-фельдмаршала Михаила Богдановича Барклая-де-Толли расположилась в Могилеве. Обстановка в западных районах России, па границе и в приграничных стра­нах была тревожной. Умный и опытный Барклай-де-Толли понимал, что без планомерно организованной разведывательной и контрразведывательной дея­тельности улучшить и стабилизировать ситуацию в регионе не удастся. Поэто­му в 1815 году по его инициативе при Главном штабе русской армии на базе упраздненной Высшей военной полиции 1-й Западной армии создастся отде­ление Высшей военно-секретной полиции с цетром в Варшаве. Впервые ис­торию этой организации изложил сотрудник Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА) Л. Канунников в журнале «На боевом посту» (1994, К« 4). В своем дальнейшем повествовании мы будем опираться на его рассказ. Большинство агентов, работавших на Высшую военно-секретную полицию, достались ей по наследству от Высшей военной полиции 1-й Западной армии. Ее деятельность курировал непосредственно великий князь Константин Пав­лович, в то время главнокомандующий польской армией, фактически намест­ник Королевства Польскою. Хотя формально Высшая военно-секретная поли­ция находилась в подчинении начальника Главного штаба «Его Императорско­го Величества» генерал-лейтенанта Ивана Ивановича Дибича, непосредственное руководство ее деятельностью осуществлял начальник Главного штаба велико­го князя Константина Павловича генерал-лейтенант Дмитрий Дмитриевич Курута. Обязанности Высшей военно-секретной полиции были чрезвычайно широ­ки. Одной из них, наиболее для нас интересной, являлось ведение разведки и внешней контрразведки в Австрии и Пруссии, сбор военной и политической информации об этих странах, «содержание агентов во многих городах за грани­цею и в Королевстве Польском». Помимо этого, в ее компетенцию входили военная контрразведка, полити­ческий сыск и даже борьба с контрабандистами, фальшивомонетчиками и ре­лигиозными сектами. Кроме того. Высшая военная полиция активно занима­лась ставшей популярной в советское время контрразведкой за рубежом. Ее сотрудники отслеживали за границей на территории сопредельных с Россией государств вражеских агентов, засылаемых в империю. За подобными лицами немедленно устанавливалось наблюдение. На содержание Высшей военно-секретной полиции в Варшаве император­ское правительство не скупилось. В первой половине 20-х годов на ее нужды ежегодно выделялось от 6 до 8 тысяч голландских чсрвонпсв. Центральный аппарат Высшей военно-секретной полиции, располагавшийся в Варшаве, состоял из начальника отделения, чиновника по особым поручени­ям, прикомандированного жандармского офицера и канцеляриста, ведавшего делопроизводством. Столь небольшое количество руководящих сотрудников при впечатляющих результатах их деятельности свидетельствует о похвально постав­ленной великим князем успешной борьбе с чиновничьим бюрократизмом. Обладая незначительным центральным аппаратом, Высшая воснно-сскрст- пая полиция имела многочисленную сеть резидентур. Среди се резидентов в IS23 году значится подполковник Засс, полковник Е. Г. Кемпен, дивизионный генерал Рожнецкнй, руководивший заграничной агенгурой, начальник 25-й пехотной дивизии генерал-майор Рейбниц, организовавший ведение развед­ки в принадлежавшей Австрийской империи Галиции, в стратегически важ­ном округе Лемберг (Львов). Чтобы не раздувать бюрократический аппарат, для выполнения отдельных поручений постоянно привлекались армейские и жандармские офицеры, фельдъегеря, чиновники. Это были опытные и прове­ренные люди, которых посылали для проверки агентуры на местах. Командиры отдельных воинских частей, расквартированных в западных гу­берниях Российской империи, также имели свою агентуру, выполнявшую за­дания Высшей военно-секретной полиции. Так, в рапорте, отправленном в Варшаву командиром Донского казачьего полка Катасоновым 2-м, мы читаем: «-В течение минувшаго 1824 года употребил я собственных моих денег по осо­бым поручениям. Высшей военной полиции относящимся, на уплату одному агенту в г. Калише, всегда употребляемому для разведываний... всего 25 чер­вонцев». Учитывая нынешнее состояние российской армии, подобные рапорты на­поминают произведения писателей-фантастов сатирического направления. Современные российские офицеры не только агентов за границей оплатить не могут, по и себя еле-еле содержат. Помимо военных, в деятельности Высшей военно-секретной полиции ак­тивно участвовали и местные гражданские чиновники, а также полиция. Агентура Высшей военно-секретной полиции состояла из постоянных и временных агентов. Руководство проявляло о них постоянную заботу, выпла­чивая более чем приличное вознаграждение. В целом работа Высшей военно-секретной полиции, благодаря использова­нию армейских частей и местной администрации, была довольно эффектив­ной. Она не только организовала разведку в приграничных государствах, а так­же контрразведку на своей территории и за рубежом, но и по мере сил пресека­ла деятельность всевозможных сепаратистских националистических организаций, действовавших из-за рубежа. Тем не менее она. однако, не смогла предотвратить аитироссийские выступ­ления и начало польского восстания 1830 года. Великий князь Константин Павлович едва не был убит в Варшаве. Ему с трудом удалось отступить и отве­сти русские войска в пределы империи, где они соединились с армией генерал- фельдмаршала графа Ивана Ивановича Дибича. Оба, как известно, вскоре умерли от холеры. Очевидно, это обстоятельство и привело к тому, что в 1831 году Военно- секретная полиция была упразднена. ОСОБЕННАЯ КАНЦЕЛЯРИЯ МИНИСТЕРСТВА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ (1819-1826) Созданное 8 сентября 1802 г. Министерство внутренних дел изначально было наделено весьма широкими функциями. Закон об учреждении министерств так определял обязанности его главы: «Должность министра внутренних дел обязы­вает его печись о повсеместном благосостоянии народа, спокойствии, тишине и благоустройстве империи». Помимо собственно охранно-карательпой функции в ведение этого органа попали разнообразные административно-хозяйствен­ные дела. Министерство должно было заведовать местными административно- полицейскими учреждениями, органами дворянства и других городских сосло­вий, органами благотворительности, управления иностранными поселенцами, продовольственным делом, Медицинской коллегией. Главным почтовым уп­равлением. Мануфактур-коллегией и соляными конторами. Попятно, что при таком обилии задач Министерство внутренних дел не могло сосредоточиться на политическом сыске, хотя «дела благочиния» уже изначально входили в его компетенцию. Неудовлетворительное положение в этой сфере отчасти и под­толкнуло Александра I на описанные выше эксперименты. В 1810 г. изданного ведомства выделяется Министерство полиции и отдель­ное правление, занимающееся вопросами «иностранных вероисповеданий». В самом министерстве создается канцелярия и ряд департаментов: почтовый, мануфактур и внутренней торговли, а также государственного хозяйства и пуб­личных зданий. Последний департамент ведал сбором статистических сведе­ний, управлением иностранными поселениями, постройкой и эксплуатацией «публичных зданий», к числу которых относились все казенные помещения, занимаемые государственными учреждениями, казармами, тюрьмами, склада­ми и т. п. После ликвидации в 1819 г. Министерства полиции его аппарат был опять включен в Министерство внутренних дел, из состава которого был па­раллельно выведен департамент мануфактур и внутренней торговли, передан­ный Министерству финансов. Политическим сыском в стране стала ведать Особенная канцелярия Министерства внутренних дел, ликвидированная в 1826 г. в связи с созданием Третьего отделения. Децентрализованная структура обеспечения государственной безопасности, культивировавшаяся при Александре I, себя не оправдала. Активно занятые собиранием различных сплетен и слухов, дублирующие друг друга, органы по­литического сыска умудрились проглядеть крупномасштабный военный заго­вор офицеров-декабристов, вызревавший в армии в течение девяти лет. Прин­ципиальное его отличие от всех предыдущих военных заговоров заключалось в том. что целью его было не свержение очередного правителя и возведение на престол нового, а установление в России республики. Заговор декабристов уг­рожал уже не просто власти и жизни Николая 1, а институту монархии в целом. Воспользовавшись неразберихой с присягой после смерти Александра I, декаб­ристы начали вооруженное восстание. В Петербурге на их стороне выступило около 3 тысяч солдат и 30 офицеров и еще 1164 человека на юге страны. Одна­ко нерешительность декабристов позволила вступившему на престол Николаю I собрать верные ему войска и разгромить восставших. Естественно, что после подавления мятежа началось следствие. По сравнению с петровским розыском о восставших стрельцах оно велось в более мягких формах: к суду было привле­чено 579 человек, из которых казнено было лишь пять руководителей. Новому царю, правление которого началось с крупномасштабного военного мятежа в столице империи, была очевидна необходимость создания действен­ного органа государственной безопасности взамен доказавших свою полную неэффективность старых структур. Для выполнения этой столь ответственной миссии, от которой зависела прочность и само существование его монархиче­ской власти, требовался абсолютно надежный человек, и выбор Николая 1 пал на А. X. Бенкендорфа. Тот ешс в 1821 г. предупреждал Александра I о существо­вании заговора декабристов и предлагал проект организации единой системы «высшей» полиции в общероссийском масштабе. По не выясненным до конца причинам Александр I не придал значения этому и ряду других донесений о готовящемся мятеже. Во время восстания декабристов Бенкендорф командует войсками на Васильевском острове и на деле доказывает свою преданность новому императору, а после разгрома восстания участвует в работе Следствен­ной комиссии. В январе 1826 г. он подает Николаю I свой очередной проект организации политического сыска, который, в отличие от первого, оказался немедленно востребован властью. 12 апреля царь передает данный проект на рассмотрение близким ему генерал-адъютантам И. И. Дибичу и П. А. Толсто­му. Предложенная в нем схема получает принципиальное одобрение и после некоторых доработок кладется в основу создания нового ведомства, организа­ция и руководство которым поручается инициатору проекта. Следует отметить, что одно из предложений A. X. Бенкендорфа Николай I отверг сразу же. В своем январском проекте Бенкендорф предлагал в качестве централизованного органа государственной безопасности использовать возрож­денное Министерство полиции. Для царя, воспринимавшего себя как отца на­рода и испытавшего после событий декабря прошлого года потребность дер­жать защищающее его власть ведомство, что называется, под рукой, подобный бюрократический подход оказался неприемлемым. Один из последних черно­вых вариантов проекта, явно отражавший мнение Николая I по данному воп­росу. отмечает: «...высшая полицейская власть в тесном, основном ее смысле должна проистекать от самого лица монарха и развиться по всем ветвям госу­дарственного управления. Посему и самый источник, в котором сосредотачи­ваются все сведения высшей наблюдательной полиции, должен состоять при лице государя»4?. При реализации этой принципиальной установки происходит возврат к из­начальной схеме Алексея Михайловича, совмещающей орган политического сыска с личной канцелярией царя. Последняя в 1826 г. реформируется, и инте­ресующая нас структура органично включается в се состав, получая официаль­ное название Третьего отделения Собственной его императорского величества канцелярии. Помимо кардинальной реорганизации политического сыска дан- нос преобразование одновременно привело к существенному изменению власт­ных полномочий в масштабах всей государственной структуры. Исследовав­ший этот вопрос И. В. Оржеховский так оценивает случившееся: «Личная кан­целярия царя, возникшая еше в 1812 г.. с созданием 3 июля 1826 г. Ill отделения превратилась в орган верховной власти, коцентрируюший в своих руках почти все стороны управления государством и по существу подменяющим ряд мини­стерств. Как часть императорской канцелярии, III отделение, подчиняясь только Николаю 1, стояло вне обшей системы государственных учреждений, а в изве­стной степени и над ними. Министры и главноуправляющие должны были выполнять все его указания по поводу беспорядков и злоупотреблений в их ведомствах, генерал-губернаторы и губернаторы по вопросам, входившим в сферу деятельности Ш отделения, доносили не министру внутренних дел, а непо­средственно императору через главного начальника отделения»44. Как видим, новый орган госбезопасности стал гораздо могущественнее сво­их предшественников и в этом отношении. ТРЕТЬЕ ОТДЕЛЕНИЕ (1826-1880) Новый орган государотвенной безопасности под руководством А. X. Бен­кендорфа был создан царским указом 3 июля 1826 г. В качестве «нейтрального штаба по наблюдению за мнением общим и духом народным» этот орган офи­циально наделялся весьма разнообразными функциями: 1) Все распоряжения и известия по всем случаям высшей полиции. 2) Сведения о числе существую­щих в государстве сект и расколов. 3) Известия об открытиях по фальшивым ассигнациям, монетам, штемпелям, документам и проч., коих розыскания и дальнейшее производство остаются в зависимости министров: финансов и внут­ренних дел. 4) Сведения подробные о всех лицах, под надзором полиции со­стоящих, равно и все по сему предмету расхождения. 5) Высылка и размещение людей, подозреваемых и вредных. 6) Завсдыванис наблюдательное и хозяй­ственное всех мест заключения, в коих заключаются государственные преступ­ники. 7) Все постановления и распоряжения об иностранцах. 8) Ведомости о всех без исключения происшествиях. 9) Статистические сведения, до полиции относящиеся». Исследователи, сравнивая приведенную компетенцию Третьего отделения и Особенной канцелярии МВД, отмечают, что из девяти пунктов, определяющих компетенцию новой структуры, шесть (1—3, 5—7) почти дословно совпадают с перечнем функций Особенной канцелярии. Первоначально в крут- обязанно­стей Третьего отделения не попали цензурные дела, которыми ведала Особен­ная канцелярия. Подобное совпадение не является случайным: управляющий канцелярией М. Я. фон Фок принимал активное участие в разработке проекта новой структуры, а после официально. Младшие помощники: Колежский секретарь — Н. Я. фон Фок; Губернский секретарь — А. К. фон Гедерштерн. Вторая экспедиция Экспедитор — титулярный советник В. И. Григорович. Старший помощник — титулярный советник Я. М. Смоляк. Младший помощник — титулярный советник С. А. Леванда. Третья экспедиция Экспедитор — титулярный советник барон Д. И. Дольет. Старший помощник — титулярный советник А. Г. Гольст. Младший помощник — титулярный советник А. А. Зслсниов. Четвертая экспедиция Экспедитор — титулярный советник Н. Я. Тушшыи. Старший помощник — титулярный советник Я. И. Никитин. Младший помощник — титулярный советник К. А. Зеленцов. Экзекутор — надворный советник К. Л. фон Гедерштерн. Журналист — губернский секретарь Я. П. Полозов. Помощник экзекутора и журналиста — губернский секретарь Ф. Ф. Элькпн- ский". Эти шестнадцать человек и руководили всем политическим сыском в Рос­сийской империи. Хотя численность Третьего отделения с течением времени и росла, она всегда оставалась небольшой, ограничиваясь несколькими десятка­ми человек даже в самый пик революционного движения, и вплоть до ликвида­ции этого органа так и не перевалила за сотню. Если с момента его образова­ния в 1826 г. в нем работало 16 человек, то в 1828 г. их было 18, в 1841 г. — 27, в 1856 г. - 31, в 1S71 г. - 38. в 1878 г. - 52, в 1880 г. - 72. При этом следует учитывать то обстоятельство, что возможность карьерного роста у сотрудников этого ведомства практически отсутствовала, а их жалованье достаточно долгое время было ниже, чем у чиновников других отделений императорской канце­лярии: в 1829 г. наивысший оклад чиновника Третьего отделения составлял 3 тысячи рублей ассигнациями в год, в то время как в других отделениях полу­чали по 4,5 — 5 тысяч. Третье отделение до 1838 г. размешалось на углу набе­режной Мойки и Гороховой улицы, а затем переехало в дом номер 16 на набе­режной Фонтанки у Цепного моста, на углу Пантелеймоновской улицы. Через это учреждение проходил гигантский объем документации. В первые годы су­ществования Третьего отделения одних только жалоб о пересмотре решений местной администрации, суда, полиции, о служебных делах, о восстановлении прав, по поводу личных оскорблений, семейных дел и на правительственные учреждения поступало в год от 5 до 7 тысяч. Объем этот неуклонно рос, и только в одном 1869 г. Третье отделение представило царю 897 «всеподданней­ших докладов», завело 2 040 новых дел, получило 21 215 входящих бумаг и отправило 8 839 исходящих — каждый день эта структура, по подсчетам иссле­дователей, получала в среднем около 60 и отправляла более 24 документов. Показательно и то, что с ростом численности сотрудников параллельно рас­ширялась и без того громадная сфера деятельности Третьего отделения. После разгрома восстания 1830—1831 гг. в Польше в Западной Европе появляется многочисленная пол1>ская политическая эмиграция. Для надзора за се деятель­ностью возникает заграничная агентурная сеть Третьего отделения, которая вскоре начинает следить и за появившейся на Западе русской революцион­ной эмиграцией. Систематические командировки чиновников данного орга­на государственной безопасности «как для изучения на месте положения дел, так и для приискания надежных агентов и организации правильного наблюде­ния в важнейших пунктах» начинаются с 1832 г. Объектами наиболее при­стального интереса стали места наибольшего скопления революционной эмигра­ции — Франция и Швейцария. В феврале 1834 г. Россия заключает соглашение о взаимном сотрудничссгвс в сборе сведений о политических эмигрантах, о воздействии и гонениях на революционную печать с Австрией и Пруссией, также кровно заинтересованных в подавлении польского революционного дви­жения. Не ограничиваясь за границей слежкой за русс ко-польской эмиграцией, Третье отделение стало организовывать там пропагандистские кампании в защи­ту русского самодержавия, а также собирать для Николая I сведения о внутрипо­литическом положении европейских государств, направлении и деятельности различных политических партий, об отношении иностранных правительств к России и т. п. Таким образом оно частично выполняет функции разведки. С те­чением времени эта сторона деятельности данного органа госбезопасности по­степенно развивалась, хотя исследователи дают достаточно низкую опенку се эффективности: «Вплоть до начала 60-х годов XIX в. русская политическая полиция не располагала профессионально организованной сетыо заграничной агентуры и деятельность большинства агентов была, как правило, дилетант­ской и малоэффективной. В делопроизводстве ill отделения сохранились лишь отдельные, и к тому же весьма отрывочные, сведения о количестве, деятельно­сти и местопребывании заграничных агентов русской политической полиции». Тем не менее в 1877 г. Третье отделение имело не менее 15 постоянных агентов, находившихся в Париже (3 человека), Лондоне. Женеве. Вене. Потс­даме, Мюнхене, Лейпциге, Бухаресте и Константинополе. Поскольку литера­тура оказывала огромное воздействие на умы общества XIX в., надзор за ней также начинает осуществлять Третье отделение, хотя первоначально эта сфера деятельности не входила в пределы его компетенции. Сразу после создания этого ведомства в 1826 г. Николай I поручает ему надзор за А. С. Пушкиным, и в том же году под надзором и следствием оказывается А. С. Грибоедов. С нача­ла 30-х годов и до само»! смерти в поле зрения Третьего отделения попадает А. И. Герцен, а с 1837 г. — и М. Ю. Лермонтов, обративший на себя внимание стихотворением «На смерть поэта». С 1828 г. данное ведомство добивается пра­ва получать из типографий по одному экземпляру всех издаваемых в России газет, журналов и разного рода альманахов, а также подчиняет себе цензуру всех драматических сочинений, предназначенных для театральной постановки. Так. например, только за сентябрь 1842 г. им было рассмотрено 57 театральных пьес. Добившись фактически руководящей роли в области цензуры, Третье отделение пыталось закрепить ее формально. Осенью 1842 г. Бенкендорф, ссы­лаясь на резкий рост числа театров в стране, испросил у царя согласие на образование в подведомственном ему отделении пятой экспедиции в составе цензора, его помощника и младшего чиновника. Императорский указ об этом последовал 23 октября 1842 г., и новой экспедиции была поручена цензура за драматическими сочинениями, предназначенными к театральным представле­ниям на русском, немецком, французском, итальянском и польском языках и надзор за всеми выходящими в России периодическими изданиями. В обязан­ность чиновников этого подразделения входило «о статьях безнравственных, неприличных по обстоятельствам или по содержанию личностей и требующих почему-либо замечания, сообщать министру народного просвещения или тому главному начальству, от которого принятие надлежащих мер зависит». Ведущими направлениями деятельности Третьего отделения в николаевскую эпоху были политический сыск и общий контроль за государственным аппара­том империи. Исследователи достаточно высоко оценивают эффективность данного ведомства на первом поприще в это время: «Третье отделение было призвано подавлять в стране дух свободолюбия, который годом ранее проявил­ся в потерпевшем неудачу восстании декабристов. Причем тайная полиция настолько преуспела в своей борьбе со свободомыслием, что Россию миновала волна революций, потрясших крупнейшие страны Западной Европы в начале 1830-х и в 1848 г.»"*. Однако приспособленное к борьбе с небольшими револю­ционными организациями и крестьянскими бунтами, это ведомство оказалось нс в состоянии справиться с широкомасштабным революционным движением 60—70-х голов XIX в., начавшемся после либеральных реформ нового царя Александра II. Разгромить тщательно законспирированную организацию рево­люционеров, избравших путь индивидуального террора, Третьему отделению оказалось не по силам. В данный период своего существования этот орган государственной безопасности претерпевает внутреннюю реорганизацию, вы­разившуюся в перераспределении дел между его экспедициями. Первая экспе­диция вела дела, связанные с оскорблением царя и членов августейшей фами­лии, равно как и следствия но государственным преступлениям, т. е. важней­шие для власти процессы. Вторая экспедиция заведовала штатом Третьего отделения и продолжала собирать сведения о религиозных сектах, изобретени­ях, усовершенствованиях, культурно-просветительных, экономических и стра­ховых обществах, дела, связанные с фальшивомонетчиками, и принимала раз­личные жалобы и прошения о пособиях. Третья экспедиция утрачивает свою функцию контрразведки и начинает руководить всеми карательными мерами по борьбе с массовым крестьянским движением, наблюдением за обществен­ным и революционным движением, за функционированием революционных организаций и за обществе!шым мнением. В этом качестве она отдавала рас­поряжения о высылке под надзор полиции, ссылке на поселение или о зак­лючении в крепость. Четвертая экспедиция, существовавшая до 1872 г., про­должала собирать сведения о пожарах, грабежах и убийствах, равно как и сведения о «видах на продовольствие жителей», о состоянии различных от­раслей торговли, руководила борьбой с контрабандой, собирала материалы как о злоупотреблениях властей на местах, так и о беспорядках на селе и в городах. Пятая экспедиция в 1865 г. была упразднена, н руководство цензу­рой было передано в Главное управление по делам печати Министерства внут­ренних дел. Тем не менее в Третьем отделении была создана специальная Газетная часть, которая не только анализировала содержание периодической печати, но и вела в ней активную антиреволюиионную пропаганду. В связи с тем что после судебной реформы 1864 г. существенно возросло количество политических процессов в судах, в 1871 г. при главном начальнике Третьего отделения создастся юрисконсультская часть, преобразованная впоследствии в Судебный отдел МВД. Всплеск революционно-демократического движения в России в эпоху Алек­сандра II привел к резкому расширению масштабов слежки: «Круг лиц, за ко­торыми III отделение вело наблюдение, был очень велик и не поддается даже приблизительному подсчету. Студенты и профессора, литераторы и учителя, крестьяне и рабочие, мелкие чиновники и министры, губернаторы и высшие сановники, — все, кто смел думать "не по шаблону III отделения", находились под его надзором и наблюдением. Даже члены императорской фамилии — ве­ликие князья и сам наследник престола — нс избежали внимания со стороны этого учреждения. Родной брат императора великий князь Константин Нико­лаевич предупреждал своего адъютанта: "Будь, пожалуйста, осторожен: мы живем в Венеции — у стен, у каждого стула и стола уши, везде предатели и доносчики!1'». В делопроизводстве III отделения сохранилось множество аген­турных донесений о том, как проводили время наследник и другие члены царской семьи. В течение многих лет состоял под наблюдением военный ми­нистр Д. А. Милютин, курьер которого, как выяснилось впоследствии, был «по совместительству» тайным агентом III отделения. По словам Е. А. Перетца. шеф жандармов постоянно доклады вал государю «о частной жизни министров и других высокопоставленных лиц». Как отмечали современники, эта сторона деятельно­сти III отделения была доведена «до совершенства»*7. Понятно, что следить за членами императорской семьи и высшими сановниками было гораздо проще и безопаснее, чем за революционерами, в результате чего эта сторона деятельности органа политического сыска получает гипертрофированное развитие. При этом следует отметить, что отсутствие качества секретной агентуры Третье отделение стремилось компенсировать се количеством. В письме к своему на­чальнику в 1874 г. заведующий третьей экспедицией К. Ф. Филиппеус делает такую зарисовку с натуры: «Живо помню мое удивление, когда I апреля 1869 г. мне впервые были вручены суммы и вслед за тем представились мне господа агенты, а именно один убогий писака, которого обязанность заключалась в ежедневном сообщении городских происшествий и сплетен. Первые он зауряд выписывал из газет, а последние сам выдумывал: кроме того, ко мне явились: один граф, идиот и безграмотный; один сапожник с Выборгской стороны, — писать он не умел вовсе, а что говорил, того никто не понимал и с его слов записать не мог; двое пьяниц, из коих один обыкновенно пропадал первую половину каждого месяца, другого я не видел без фонарей иод глазами или царапин на физиономии; одна замужняя женщина, не столько агентка сама по себе, сколько любовница и сподручница одного из агентов: одна вдовствую­щая, хронически беременная полковнипа из Кронштадта и только два действи­тельно юрких агента. Вот состав агентуры, который я принял при вступлении в управление третьей экспедицией. Полагаю, что мне не были переданы те лица, которые сами не пожелали сделаться известными новому начальнику агентуры»58. Помимо секретных агентов, осуществлявших так называемое «внутреннее наблюдение», в распоряжении Третьего отделения были еще и агенты «наруж­ного наблюдения», получившие впоследствии название филеров. Число пер­вых так и осталось неизвестным, однако один только П. В. Клеточников за 1879—1881 гг. сумел выявить 385 таких агентов. Содержание этой многочис­ленной, но в массе своей малоэффективной агентуры достаточно дорого обхо­дилось Третьему отделению. Так, из выделенных ему в 1877 г. 307 454 рублей на содержание личного состава отделения шло 30,5 % средств (93 648 руб.), 8,7 % бюджета (26 929 руб.) тратилось на различные хозяйственные нужды, в том числе и кормление политических заключенных, а на борьбу с революционным движением и содержание внутренней и внешней агентуры выделялось целых 60,8 % всех средств (186 877 руб.). Внимательно отслеживая практически все важнейшие стороны жизни госу­дарства и общества, Третье отделение было просто завалено информацией, ча­стично совершенно не нужной для основных направлений его деятельности, и при крайне малом штате проблема ее хранения и охранения всегда была одной из самых слабых сторон этого органа политического сыска. Поток разнообраз­ной документации рос как снежный ком. В первый год существования этого ведомства в одной только его первой экспедиции было заведено 120 новых дел. зарегистрировано 198 «входящих бумаг» и 170 исходящих. В 1848 г. эти показа­тели соответственно составили 564, 4 524 и 2 818. Через два гола в архиве Тре­тьего отделения скопилось уже около 30 тысяч дел, число которых продолжало неуклонно прибывать — в одном только 1869 г. там было заведено 2 040 новых дел. Поскольку длительное время архивом заведовал только один человек, хра­нение секретной документации оставляло желать много лучшего. Гак, в январе 1849 г. из Третьего отделения пропало сразу 18 докладов его начальника с соб­ственноручными резолюциями царя. Вырезки из них вместе с анонимной за­пиской были потом присланы по почте Николаю I. Служебное расследование установило, что виновником этого был губернский секретарь Д. П. Петров, сверхштатный сотрудник Третьего отделения, похитивший из него секретные бумаги «для передачи частным лицам». Гораздо больший ущерб деятельности данного органа государственной безопасности нанесло внедрение в ее ряды революционера-народовольца Н. Клеточникова. Став любовником вдовы быв­шего чиновника Третьего отделения, он в начале 1879 г. поступил на службу в секретную часть третьей экспедиции. Обладая каллиграфическим почерком и феноменальной памятью, Клеточников не только образцово исполнял возло­женные на него обязанности, но и с готовностью брался переписывать секрет­ные бумаги за своих ленивых сослуживцев, а всю полученную информацию на протяжении двух лет систематически передавал революционерам. Благодаря ему «Народная воля» в этот период во многом становится неуловимой дня Тре­тьего отделения. Имея возможность оценивать ситуацию с двух сторон, рево­люционер отмечал низкую эффективность работы агентуры этого ведомства в последний период его существования: «Итак, я очутился в III отделении, среди шпионов. Вы не можете себе представить, что это за люди! Они готовы за деньги отца родного продать, выдумать на человека какую угодно небылицу, лишь бы написать донос и получить награду. Меня просто поразило громадное число ложных доносов. Я возьму громадный процент, если скажу, что из ста доносов один оказывается верным. А между тем почти все эти доносы влекли за собой аресты, а потом и ссылку»59. Возможно, революционер сознательно сгущал краски, но факт остается фак­том — вплоть до своей ликвидации Третье отделение так и не смогло вычис­лить и разоблачить агента народовольцев в своих рядах, хотя по публикации в революционной прессе имен некоторых своих секретных агентов и знало о его существовании. Крайне плохое ведение дел в Третьем отделении отмечал и инспектировавший его в 1880 г. И. И. Шамшин. Сенатор описывал, что недо­стающие листы секретных дел «иногда оказывались ... на дому у того или иного чиновника, иногда в ящиках столов канцелярии; раз случилось даже, что ка­кое-то важное производство отыскано было за шкафом». Не удовлетворенные половинчатостью осуществленных властью реформ, революционеры выносят начавшему их царю Александру II смертный приго­вор и начиная с выстрела Каракозов;! 4 апреля 1866 г.. систематически пытаются привести его в исполнение. К политике регулярного революционного терро­ра Третье отделение оказалось абсолютно нс готово и так и нс смогло его пресечь. Впоследствии дело дошло до того, что революционеры в 1878 г. убили самого начальника Третьего отделения Н. В. Мезенцева. После покушения Ка­ракозова тогдашний начальник этого ведомства П. А. Шувалов представил царю доклад, в котором предлагал учредить особую «охранительную команду» для зашиты от покушений августейшей жизни в составе начальника, 2 его помощ­ников, 6 секретных агентов и 80 стражников (вскоре их численность была со­кращена до 40). Идея понравилась Александру И, и 2 мая 1866 г. он утвердил этот проект. Однако ни отряд личных телохранителей императора, ни Третье отделение, оказавшееся нс способным защитить даже своего собственного на­чальника, не смогли предотвратить новых попыток цареубийства. Все это зако­номерно породило глубочайшее недовольство Александра II деятельностью данного органа госбезопасности. Последней каплей, переполнившей чашу цар­ского терпения, стал взрыв в Зимнем дворце, осуществленный в феврале 1880 г. С. Н. Халтуриным. По образному выражению исследователей, динамит, пред­назначавшийся для императора, «взорвал» Третье отделение. Окончательно удо­стоверившись в его недееспособности, Александр 11 в том же месяце создаст Верховную Распорядительную Комиссию во главе с графом М. Т. Лорис-Ме- ликовым, облеченным диктаторскими полномочиями. 3 марта 1880 г. последо­вал царский указ, временно отдававший под контроль «диктатора сердца» Тре­тье отделение, подчинявшееся до этого лично самому императору и никому более. Ориентировавшийся в своей деятельности на либеральную часть обще­ства, в глазах которого Третье отделение было оплотом самой крайней реакции и произвола, Лорис-Медиков в июле того же года предложил царю свой план административных реформ, предусматривавший одновременную ликвидацию этого самого непопулярного в глазах интеллигенции учреждения вместе с Вер­ховной Распорядительной Комиссией. План был одобрен Александром II, и 6 августа 1880 г. появился на свст императорский указ «О закрытии Верховной Распорядительной Комиссии, упразднении 111 отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии и об учреждении Министерства почт Когда после своего назначения шефом жандармов Бенкендорф попросил у Николая I инструкцию для вверенного ему корпуса, царь протянул ему свой платок со словами: «Вот тебе инструкция. Чем больше утрешь слез этим плат­ком, тем лучше». Даже если эта история и представляет собой сочиненную позднее легенду, на чем настаивают некоторые исследователи, тем не менее она характеризует царя и его сподвижника как людей, способных на такой образ мыслей, — вряд ли такая история могла быть сочинена про Ленина и Дзержинского или Сталина и Ежова. Вместе с тем она показывает, что сфера деятельности жандармов как представителей императора на местах виделась Николаю I столь обширной, что он счел бессмысленным пытаться втиснуть се в рамки какой-либо инструкции. Тем не менее без подобной бумаги ни одно учреждение функционировать не может, и, отправляя жандармского пол­ковника И. П. Бибикова и агента Третьего отделения поручика И. В. Шерву­да па политическое обследование южных губерний 13 января 1827 г., Бенкен­дорф дал им инструкцию, текст которой впоследствии стал трафаретным. Первый и самый главный пункт этой инструкции от подчиненных шефа жан­дармов требовал: «Обратить особенное внимание на могушие произойти без изъятия во всех частях управления и во всех состояниях и местах злоупотреб­ления, беспорядки и закону противные поступки». Второй пункт обязывал «наблюдать, чтобы спокойствие и права граждан не могли быть нарушены». Исходя из третьего пункта, находящийся на месте жандарм получал право сно­ситься с теми местными властями, в ведении которых им замечен беспорядок, «предварят!» их», и лишь только в том случае, когда все его «домогательства» «будут тщетны», сообщать о них в Третье отделение. Инструкция особо подчер­кивала жандармам, что «цель вашей должности должна быть, прежде всего, пре­дупреждение и отстранение всякого зла». Весьма растяжимое понятие борьбы со «всяким злом» давало жандармским офицерам весьма широкий административ­ный простор, а их подчиненность далекому начальнику округа и еще более дале­кому шефу жандармов надежно обеспечивала их независимое положение на ме­стах. Секретная агентура Третьего отделения и подразделения корпуса жандар­мов на местах охватили всю страну сетью регулярного политического сыска. В письме Бенкендорфу уже от 14 августа 1826 г. фон Фок констатирует масшта­бы этого процесса: «Деятельность надзора расгет с каждым днем и у меня едва хватает времени для принятия и записывания всех заявлений»64. Общество мгно­венно почувствовало тотальную по тем временам слежку и уже на следующий месяц, 24 сентября 1826 г., критики «сильно восстают против введенной Нико­лаем I системы: "Нельзя чихнуть в доме, сделать жест, сказать слово, чтобы об этом тотчас не узнал государь"»65. Приписываемое М. Ю. Лермонтову знамени­тое стихотворение 1841 г. отражает общее мнение относительно всепроникаю­щею надзора жандармов, носивших мундиры голубого цвета: Прощай, немытая Россия, Страна рабов, страна господ, И вы, мундиры голубые, И ты, им преданный народ. Быть может, за стеной Кавказа Сокроюсь от твоих пашей, От их всевидящего глаза, От их вееслышаших ушей. После подавления польскою восстания на территории входившею в состав Российской империи Царства Польскою в 1832 г. был образован шестой жан­дармский округ, находившийся в двойном подчинении шефу жандармов и на­местнику. В своих основных чертах жандармская структура складывается к 1 июля 1836 г., когда корпус жандармов преобразовывается в отдельный кор­пус жандармов (отдельным корпусом в России XIX в. считалось такое воин- скос соединение, которое в своем правовом статусе приравнивалось к армии) и к шести существующим округам был добавлен Сибирский жандармский округ. Все семь округов перестали делить на отделения, а вместо них в каждой губер­нии были образованы управления жандармских штаб-офицеров, в результате чего сеть органов сыска стала еще гуше. Хозяйственное ведение жандармских подразделении из Корпуса внутренней стражи было наконец передано шефу жандармов, а так называемое «дежурство» корпуса было заменено штабом. Тогда же было принято «Положение о корпусе жандармов». Наконец в декабре 1837 г. был образовал восьмой жандармский округ — Кавказский, а в 1842 г. Бенкен­дорфу был передан Борисоглебский полк. Объединение Трст1>сго отделения и отдельного корпуса жандармов в единую вертикаль политического сыска долгие годы обеспечивалось тем, что во главе обеих структур стоял один и тот же человек — Л. X. Бенкендорф, умерший в 1844 г. Однако фактическое соединение обоих ведомств оказалось настолько удачным, что личная уния приобрела характер традиции, и все преемники Бен­кендорфа в Третьем отделении также одновременно назначались шефами от­дельного корпуса жандармов. Когда же первая структура была ликвидирована, то жандармерия перешла под начало Департамента полиции, ставшего преем­ником Третьего отделения в его качестве ведущего органа государственной бе­зопасности. Созданная Бенкендорфом внутренняя организация отдельного корпуса жан­дармов в неизменном виде просуществовала до ее реорганизации, предпринятой П. А. Шуваловым в 1867 г. Для дальнейшего увеличения сети жандармских орга­нов прежняя окружная система территориального деления была сохранена толь­ко на окраинах империи (Сибирь, Кавказ и Царство Польское), а во всей осталь­ной России основными структурными подразделениями стали губернские жан­дармские управления. «Губернские жандармские управления, наблюдательный состав корпуса, а равно уездные жандармские управления, — указывалось в новом «Положении о корпусе жандармов», принятом 19 сентября 1867 г., — несут обязанности только наблюдательные, содействуя, впрочем, к восстанов­лению нарушенного порядка только в том случае, когда будут приглашены к тому местными властями; по собственному же побуждению они принимают непосредственное участие к охранению общественного спокойствия только при небытности на месте чинов исполнительной полиции... в наблюдательном же отношении, составляющем служебное назначение жандармов, обязанности их определяются особыми инструкциями»66. Секретная инструкция от 14 февраля 1875 г. по этому поводу гласила: «Деятельность чинов корпуса жандармов в настоящее время представляется в двух видах: в предупреждении и пресечении разного рода преступлений и нарушений закона и во всестороннем наблюде­нии. Первый из этих видов деятельности опирается на существующее законо- датсл1»ство, и все действия жандармских чинов в этом отношении определены законом 19 мая 1871 г. Второй же вид... нс может подчиняться каким-либо определенным правилам, а, напротив того, требует известного простора и тогда лишь встречает ограничения, когда материал, добытый наблюдением, перехо­дит на законную почву и подвергается оценке, т. е. уже является предметом деятельности первого вида». В этом же документе подчеркивалась основная задача сотрудников этого ведомства — наблюдая за «духом всего населения и за направлением политических идей общества», раскрывать и преследовать лю­бые попытки «к распространению вредных учений, клонящихся к колебанию коренных основ государственной, общественной и семейной жизни»67. Закон от 19 мая 1871 г., на который ссылается инструкция, предоставил жандармам право на «производство дознаний о преступлениях государственных», причем этим жандармы могли заниматься «как по предложению прокурора судебной палаты, так и непосредственно», ставя в последнем случае прокурора лишь в известность. В итоге канцелярии жандармских управлений стали делиться на следую­щие части: общего руководства, розыскную, следственную, политической бла­гонадежности и денежную. Когда в России стал бурно развиваться новый железнодорожный вид транспорта, он также был поставлен под контроль и охрану этого ведомства. В 1861 г. в стране появилось первое жандармское по­лицейское управление железной дороги, а к 1895-му их число возросло до 21. Эти управления имели свои отделения на всех узловых железнодорожных стан­циях. Первоначально эти управления находились в ведении министра путей сообщения, однако в 1866 г. П. А. Шувалов добивается передачи их под свое начало, вновь вводя все жандармские части и управления в состав отдельного корпуса жандармов. Во время его руководства этим ведомством были пред­приняты меры но повышению образовательного уровня жандармов, а также их материального содержания. В этом обновленном виде отдельный корпус жандармов просуществовал до Февральской революции 1917 г., после кото­рой он был ликвидирован. К 1880 г. в России опять складывается революционная ситуация. С 1875 по 1879 гг. в стране произошло 152 крестьянских волнения, 16 из которых при­шлось усмирят!» с помощью войск. География этих волнений постоянно рас­ширялась: если в 1878 г. они происходили в 14 губерниях, то в 1880 г. ими были захвачены уже 34 губернии центра, юга и востока европейской части России. Параллельно с этим разворачивалось и рабочее движение: в 1875— 1879 г. происходят 165 выступлений пролетариата, больше половины из кото­рых пришлось на последние два года. Венчала весь этот процесс революцион­ная организация «Народная воля», созданная в августе 1879 г. и обьединив- шая в своих рядах около 500 революционеров. Народовольцы подготовили семь покушений на Александра 11. и Третье отделение, несмотря на все свои усилия, так и не смогло пресечь революционный террор. Окончательно убе­дившийся после взрыва, организованного С. Н. Халтуриным в Зимнем двор­це, в полной неспособности данного ведомства обеспечить его личную безо­пасность, император через несколько дней после этого события создаст но­вую структуру.

В начало
Часть 3

ВЕРХОВНАЯ РАСПОРЯДИТЕЛЬНАЯ КОМИССИЯ ПО ОХРАНЕНИЮ ГОСУДАРСТВЕННОГО ПОРЯДКА И ОБЩЕСТВЕННОГО СПОКОЙСТВИЯ (1880)

Учреждена царским указом от 12 февраля 1880 г. для «положения предела беспрерывно повторяющимся в последнее время покушениям дерзких злоумыш­ленников». В состав комиссии первоначально вошли девять человек, но по­скольку она собиралась на свои заседания только три раза, то уже современни­ки высказали достаточно обоснованное предположение, что вся эта структура представляла собой не более чем ширму, скрывающую фактически диктаторс­кую власть ее главного начальника графа М. Т. Лорис-Меликова. Ему были переданы все права петербургского градоначальника и ведение всеми полити­ческими следствиями по столице и Петербургскому военному округу, а также верховный надзор за политическими следствиями по всей стране. Все требова­ния Лорис-Меликова по делам об охранении государственного порядка и об­щественной безопасности подлежали немедленному исполнению апастями всех уровней, а распоряжения главного начальника Верховной распорядительной комиссии могли быть отменены только самим императором. Для окончатель­ной концентрации в руках М. Т. Лорис-Меликова всей власти Александр 11 особым указом 3 марта 1880 г. передал ему управление Третьим отделением, прежде подчинявшимся одному императору, а 4 марта — Отдельный корпус жандармов. Одним из существенных факторов, препятствовавших эффективной борьбе правительства с революционерами, являлось соперничество между органами политического сыска, возникшими задолго до эпохи либеральных реформ Александра II и привыкшими с тех пор действовать бесконтрольно, и новыми судебными органами, появившимися в результате этих реформ и ревниво за­щищавшими свои ведомственные права. В своем отчете за март член Верхов­ной распорядительной комиссии, управляющий делами Комитета министров М. С. Каханов писал Лорис-Меликову, что соперничество между жандармами и прокуратурой крайне отрицательно сказывается на борьбе с государственны­ми преступниками. Юридические рамки по каждой процедуре были настолько строгими, что даже малейшее отступление от них со стороны следователя или прокурора почти автоматически приводило к оправданию в суде самого зло­стного террориста. Кроме того, «нсподлежащие воззрения» реформаторов в прокуратуре весьма часто приводили к поражению правительства в судебных политических процессах и вызывали ответную реакцию жандармов. Стремясь преодолеть этот недостаток, Верховная распорядительная комиссия пыталась объединить усилия всех административных и судебных органов, ранее создан­ных для борьбы с революционным движением, и ускорить следствия по делам о государственных преступлениях, равно как и упорядочить вопрос об админи­стративной ссылке и о полицейском надзоре. Стремясь ликвидировать крайне непопулярное в либеральной части общества Третье отделение, Лорис-Мели- ков летом направил туда для ревизии члена комиссии сенатора И. И. Шамши­на, составившего соответствующий отчет. Воспользовавшись временным зати­шьем революционного террора, глава Верховной распорядительной комиссии решил сделать красивый жест, добровольно «отказавшись» от своих диктатор­ских полномочий, и 26 июля подал императору доклад, в котором предложил одновременно ликвидировать как саму комиссию, гак и Третье отделение, а функции последней передать Министерству внутренних дел, на пост министра которого Лорис-Медиков прочил самого себя. Идея была одобрена Александ­ром II, и 6 августа 1880 г. на свет появился царский указ «О закрытии Верхов­ной Распорядительной Комиссии, упразднении III отделения с.е.и.в. канцеля­рии и об учреждении Министерства почт и телеграфов». Просуществовавший всего семь месяцев чрезвычайный орган прекратил свое существование, а его главный начальник, почти ничего не потерявший из своих властных полномо­чий, пересел в кресло министра внутренних дел. Пункт второй указа 6 августа 1880 г. гласил: «111 отделение Собственной нашей Канцелярии упразднить, с передачей дел оного в ведение министра внут­ренних дел, образовав особый для заведывания ими в составе Министерства внутренних дел Департамент государственной полиции впредь до возможности полного слияния высшего заведования полинисю в государстве в одно учреж­дение упомянутого министерства»"*. Так одновременно с упразднением старой структуры, был создан последний орган государственной безопасности Рос­сийской империи. У многих современников, привыкших к лицемерию царско­го правительства, возникло убеждение, что на деле произошла не ликвидация, а простое переименование органа политического сыска и вся реформа в оче­редной раз свелась к простой перемене вывески с сохранением кадрового со­става. Журналист Г. Градовский, например, писал: «При старом режиме были и хорошие, показные стороны в обособленном и независимом существовании Ill-го отделения, этой полиции над полицией или сверхполиции. Наделе вышла пересадка, а не упразднение. Корпус жандармов с его шефством даже не уми­рал, а "отделение" превратилось в департамент государственной полиции. Все функции остались в неприкосновенности, а исчезла лишь прежняя возмож­ность контроля над министерством внутренних дел. При хорошем министре, в благополучные времена, такое совместительство было безвредно; но имели ли мы благожелательных министров внутренних дел после Лорис-Меликова?»69 Подобную точку зрения разделяли и некоторые современные исследователи. Однако факты заставляют внести серьезную корректировку в эту схему. На мо­мент упразднения в Третьем отделении работало 72 чиновника, уволенных при ликвидации этой структуры на пенсию. Исследовавшая их судьбу М. В. Сидоро­ва отмечает: «Многие чиновники подали прошение о зачислении на службу в Департамент полиции. 21 прошение было удовлетворено. Приоритет отдавался чиновникам особых поручений, архивистам и канцелярским служащим»70. При­чиной столь значительного разрыва кадровой преемственности старого и ново­го ведомств, труднообъяснимого, на первый взгляд, послужило то обстоятель­ство, что из-за плохого знания процессуальных тонкостей сотрудниками пре­жнего органа госбезопасности многие политические дела разваливались в суде, а стремившийся привести новый орган политического сыска в соответствие с духом времени Лорис-Медиков стал отдавать предпочтение при его комплек­тации имевшим юридическое образование судебно-прокурорским работникам, взяв из Третьего отделения лишь вспомогательный персонал. Стоит отметить, что в его составе оказался и внештатный чиновник для письма революционер Н. Клеточников.

 

ДЕПАРТАМЕНТ ПОЛИЦИИ (1880-1917) Задумывая новый орган политического сыска, граф М. Т. Лорис-Меликов предполагал ограничить его численность 52 сотрудниками. Действительно, пер­воначально его штат состоял из директора, вице-директора. 3 чиновников осо­бых поручений, секретаря, общего журналиста. 3 делопроизводителей, 10 стар­ших и 9 младших их помощников, казначея и его помощника, начальника архива с двумя помощниками и 18 чиновниками для письма. На протяжении более чем грех месяцев после царского указа от 6 августа 1880 г. новая структу- ра существовала только на бумаге, а его реальная организация началась после издания нового указа от 15 ноября 1880 г. «О соединении Департамента госу­дарственной полиции и Полиции исполнительной в одно учреждение — Де­партамент государственной полиции». Только второй указ определил структуру этого ведомства, утвердил его штатное расписание и решил вопрос о финанси­ровании. Свое окончательное название — Департамент полиции — последний орган государственной безопасности царской России получил лишь в 18X3 г. с присоединением к Департаменту государственной полиции Судебного отдела МВД, ведавшего надзором за политическими дознаниями. Несмотря на все эти слияния, численность нового органа государственной безопасности продолжа­ла оставаться сравнительно небольшой: в 1881 г. — 125 человек, в 1895 г. — 153, в 1899 г. — 174 человека (по штату — 42). Сохранялась оправдавшая себя дву­членная вертикаль органов политического сыска. Вместо начальника Третьего отделения шефом жандармов отныне являлся министр внутренних дел. а заве­довавший полицией товарищ министра (эта должность была введена 25 июня 1882 г.) являлся, как правило, командиром отдельного корпуса жандармов. Хотя основная деятельность жандармов осуществлялась под контролем Департамен­та полиции, по строевой, кадровой и хозяйственной линии они были подчине­ны штабу своего корпуса. В связи с этим директора Департамента полиции нередко жаловались, что им трудно добиться от жандармов безусловной дис­циплины, поскольку реальные рычаги воздействия на них (присвоение офи­церских званий, продвижение по службе и размер жалованья) находились в руках штаба корпуса, а не начальников полиции. От своего предшественника Департамент полиции унаследовал и сю резиденцию на Фонтанке, 16. Статья 362 «Учреждения Министерства» определяла следующий круг обязанностей Департамента полиции: 1) предупреждение и пресечение преступлений и охраДепартамента полиции на непродолжительное время были объединены в «по­литическую часть» во главе с П. И. Рачковским. Перед новым подразделением были поставлены следующие задачи: 1. Руководство розыском по делам о государственных преступлениях, осу­ществляемым на местах охранными отделениями и чинами Отдельного Корпу­са жандармов. Надзор за производящимися чинами сего Корпуса и Департамента поли­ции в порядке 1035 ст. Устава Уголовного Судопроизводства дознания по де­лам о государственных преступлениях. Надзор за осуществлением на местах главного надзора за лицами, сему надзору подчи нсн и ыми. Вопросы, связанные с учреждением и устройством на местах органов по­литического розыска. Участие в особом Совещании по делам об административной высылке, учрежденном на правах члена сего совещания»75. При Рачковском происходит новая реорганизация Особого отдела и вместо четырех прежних его отделений образуются три. Первое отделение ведало об­щественным движением, второе — политическим розыском по районам дей­ствия революционных сил, а на долю третьего досталась дешифровка шифро­ванных и химических писем, фотография и разборка секретной документации. Объединенная «политическая часть» оказалась недолговечной, и в 1906 г. Особый отдел разделяется на две части — Особый отдел «А» и Особый отдел «В». Первый ведал политическим сыском и в первую очередь держал в сфере своего внимания состав и деятельность социал-демократических, эсеровских и иных нелегальных организаций, руководя деятельностью местных розыскных органов, заграничной агентурой, анализируя полученные агентурные сведения и данные наружного наблюдения. Кроме этого, он наблюдал за революцион­ной пропагандой в войсках, издавал розыскные циркуляры, заведовал отделом фотографий, собирал библиотеку революционной литературы, занимался рас­шифровкой информации и составлением всеподданнейших записок. Особый отдел «Б» сконцентрировал свое внимание на общественном движении, про­фессиональных союзах, причем особое внимание уделялось железнодорожни­кам и телеграфистам. В нем велся учет революционных выступлений рабочих, крестьян и учащихся, составлялись отчеты о стачках, забастовках, нелегальных съездах и иного рода волнениях. Вторая структура просуществовала недолго, и в январе 1907 г. на его базе было создано четвертое делопроизводство. 1 января 1907 г. происходит очередная реорганизация Особого отдела, в ходе которой он возвращается к прежней разбивке на отделения, образованные теперь но предметам ведения. Первое отделение, где сосредоточилось общее руководство данной структурой, стало заниматься управлением деятельностью начальников других отделений и всех розыскных органов Российской импе­рии, а также созданием новых розыскных структур и выделением средств на их нужды. Ему непосредственно подчинялись технические службы, занимавшие­ся перлюстрацией корреспонденции, дешифровкой, обработкой химических текстов, фотографией и л ист ков ым архивом. Второе отделение занималось теми партиями и организациями, которые наиболее часто прибегали к террористи­ческим методам борьбы с самодержавием — партией социалистов-революцио­неров, крестьянскими организациями этой партии, эсерами-максималистами, анархистами-коммунистами и иными. Третье отделение специализировалось на РСДРП, Спилке, Бунде, Поалей-Нион, социалистах-сионистах и других организациях социал-демократическою толка. Четвертое отделение отслежи­вало деятельность союзов железнодорожников и иочтово-телеграфных работ­ников. польской социалистической партии и всех иных национальных партий, кроме социал-демократических. Всем этим на март 1911 г. занималось 59 со­трудников Особого отдела. Реорганизация отдела на этом нс кончилась, и к концу 1916 г. он имел уже восемь отделений. Первое отделение ведало контр­разведкой, охраной высочайших особ и вело переписку по политическим орга­низациям, не подходящим под рубрику «революционных». В то рек* отделение продолжало заниматься наблюдением за социалистами-революционерами и близкими к ним организациями. Круг ведения третьего отделения также не изменился, и в него продолжали входить все оттенки социал-демократического движения. Четвертое отделение помимо политических движений национальных меньшинств стало заниматься еше и партией кадетов. Пятое отделение сосре­доточило свои усилия на перлюстрации, дешифровке и разработке писем. Шестое отделение ведало личным составом розыскных органов и его передвижением по служебной лестнице, а седьмое — наблюдением по материалам Департамен­та полиции о правах, политической благонадежности, по закрытию различных учреждений. Последнее секретное отделение не имело номера и занималось личным составом секретной агентуры розыскных учреждений, денежной от­четностью по агентуре и другим вопросам, считавшимся «особо секретными». В результате войны и нового подъема революционного движения численность сотрудников Особого отдела к 1917 г. перевалила за сто человек. Что же касает­ся общего числа секретной агентуры, то в результате частичного уничтожения архивных данных определить се точное число не представляется возможным. Оценки численности тайной агентуры Департамента полиции и местных уч­реждений политического сыска у различных исследователей колеблется от 10 ООО до 40 ООО человек. Для хранения и систематизации поступающей в Департамент полиции ин­формации в 1907 г. в нем был создан специальный Регистрационный отдел, а на основе переданных ему из отдельных дслопроизводств учетных карточек была создана общая картотека Департамента. Социал-демократы заносились на синие карточки, эсеры — на красные, анархисты — на зеленые, кадеты — на белые, а студенты — на желтые. Всего в картотеке было собрано около двух с половиной миллионов карточек. На их основании в Департаменте полиции составлялись списки лиц, подлежащих всероссийскому политическому розыс­ку. Представление об этом процессе нам дает следующий источник: «Все ра­зыскиваемые по списку делились на 5 групп: Лица, подлежащие немедленному аресту и обыску, включались в список А2. Социалисты-революционеры, максималисты и анархисты выделялись в особый список AI. Разыскиваемые лица всех прочих категорий, по обнаружении которых следовало, не подвергая их ни обыску, ни аресту, ограничиться установлением наблюдения, надзора или сообщением об их обнаружении разыскивающему учреждению, включались в список Ы. Лица, которым въезд в империю запре­щался или же которые были высланы безвозвратно или на известных условиях за границу, а равно подлежащие особому наблюдению иностранны выделялись в список Б2. Сведения о неопознанных революционерах с приложением фотографий на предмет опознания и установления личности включались в список В. Сведения о лицах, розыск которых подлежит прекращению, помещались в список Г. Сведения о похищенных или утраченных паспортах, служебных бланках, документах, печатях и прочие, а равно о найденных случайно или обнаружен­ных при обыске, включались в список Д»76. Важными органами Департамента полиции на местах стали Охранные отде­ления, кратковременный расцвет которых надает на время правления Николая II. После выстрела Каракозова в 1866 г. при петербургском градоначальстве был создан новый орган политического сыска — Отделение по охранению обще­ственного порядка и спокойствия в столице. Штаты этого органа так и не были утверждены и вплоть до времени Лорис-Меликова он влачил жалкое сушсство- ванис. В 1880 г. новый министр внутренних дел приказывает создать Секретно- розыскное отделение при канцелярии Московского обер-полицмейстера. Пе­тербургское охранное отделение состояло из 12 человек, московское — из 6. В утвержденных для них инструкциях говорилось, что они учреждены «для про­изводства негласных и иных розысков и расследований по делам о государ­ственных преступлениях с целью предупреждения и пресечения последних». Дело, тем не менее, двигалось медленно, и в 1900 г. в Варшаве возникает третье подобное отделение. Стремительное развитие новой организационной струк­туры в начале XX века объяснялось как ослаблением координации действий Департамента полиции с отдельным корпусом жандармов, так и лавинообраз­ным ростом подпольных революционных организаций, охватывавших целые регионы сетыо своих мелких кружков. «Естественно, — отмечал еше в 1901 г. директор Департамента полиции С. Э. Зволянский, — что для успешной борь­бы с такими приемами пропаганды и агитации необходимо противопоставить им соответственно приспособленные розыскные органы»77. К концу 1902 г. министр внутренних дел В. К. Плеве создает розыскные отделения в восьми новых городах — Вильно, Екатеринославе. Казани, Киеве, Одессе, Саратове, Тифлисе и Харькове. На следующий год по просьбе начальников этих структур они из розыскных были переименованы в охранные отделения. В 1906 г. начи­нается процесс создания районных охранных отделений, охватывавших несколь­ко губерний (Московского — 12, Самарского — II, Киевского — 5) и к концу гола создается уже десять таких районных охранных отделений. Создание про­межуточных структур стимулировал и рост низовых охранных отделений, кото­рых к февралю 1907 г. в европейской части России насчитывалось уже 25, а к августу 1908 г. появляется еще 6 новых. Каждое охранное отделение состояло из канцелярии, отдела наружного (фи­лерского) наблюдения и агентурного отдела, ведавшего внутренним наблюде­нием за подпольными организациями. На роль носителя передового опыта в масштабах всей страны претендовало Московское охранное отделение во главе со знаменитым С. В. Зубатовым (1896—1902), создавшее даже «летучий отряд филеров», сопровождавший московских революционеров по территории всей империи. Создание конкурирующей структуры вызвало резкое недовольство Отдельного корпуса жандармов, сотрудники которого начали резко выступать против подобного новшества. В результате этого в 1913 г. часть охранных отде­лений была ликвидирована, а часть переведена на положение розыскных пун­ктов. Со следующего года начинается процесс ликвидации районных охранных отделений, из которых к 1917 г. сохранились только три, расположенные на окраинах империи, — Туркестанское, Кавказское и Восточно-Сибирское рай­онные охранные отделения. Сумев разгромить в начале своей деятельности сравнительно немногочис­ленную «Народную волю». Департамент полиции через некоторое время стол­кнулся с гораздо более массовым рабочим и революционным движением, за­ставившим его изменить стратегию борьбы. На основе секретных директив этого ведомства следователь Чрезвычайной следственной комиссии Временного пра­вительства И. Молдавский установил, что начиная с создания охранных отде­лений в 1903 г., политическая полиция делала главный упор на использование осведомителей и провокаторов. Окончательно закрепляет переход от преиму­щественно наружного наблюдения к внедрению секретных агентов в подполь­ные организации премьер-министр П. А. Столыпин в своих циркулярах от 10 февраля 1907 г. и от 19 февраля 1911 г. Орган государственной безопасности постепенно начинает делать ставку не на полное подавление подполья, а на наводнение его своими секретными агентами-провокаторами, берущими его в идеале пол свой полный контроль. В своем окончательном виде эта идея была сформулирована начальником Петербургского охранного отделения А. В. Ге­расимовым: «Моя задача заключалась в том, чтобы в известных случаях сберечь от арестов и сохранить те центры революционных партий, в которых имеются верные и надежные агенты. Эту новую тактику диктовал мне учет существую­щей обстановки. В период революционного движения было бы неосуществи­мой, утопической задачей переловить всех революционеров, ликвидировать все организации. Но каждый арест революционного центра в этих условиях озна­чал собой срыв работы сидящего в нем секретного агента и явный ущерб для всей работы политической полиции. Поэтому не целесообразнее ли держать под тщательным и систематическим контролем существующий революцион­ный центр, не выпускать его из виду, держать его под стеклянным колпаком — ограничиваясь преимущественно индивидуальными арестами. Вот в общих чер­тах та схема постановки политического розыска и организация центральной аген­туры, которую я проводил и которая, при всей сложности и опасности се, имела положительное значение в борьбе с возобновившимся единоличным террором»78. Хотя подобная новая политика борьбы с революционным движением и была способна принести немедленные значимые результаты, но в стратегическом плане она оказалась неосуществимой полицейской утопией. Наиболее громкими успе­хами Департамента полиции на этом поприще стало внедрение своего агента Азефа на пост руководителя «боевой организации» эсеров и Малиновского в ЦК РСДРП (в 1913 г. он возглавляет думскую фракцию большевиков), однако это не привело к установлению контроля за этими революционными партиями. Более того — провокация, нанося серьезный ущерб подпольным организаци­ям, оказалась обоюдоострым оружием как в прямом, так и в переносном смыс­ле. Агент-провокатор Д. Богров убивает премьер-министра Столыпина, а дру­гой провокатор — Азеф — организует убийство Плеве и великого князя Сергея Александровича. Оценивая результаты наиболее крупномасштабных провока­ций, связанных с именами Азефа, Гапона и Малиновского, различные иссле­дователи приходят к выводу, что все они в конечном итоге принесли царскому правительству больше вреда, чем пользы. Однако все усилия Департамента полиции так и не смогли предотвратить Февральскую революцию 1917 г., начало которой стадо для этого ведомства полной неожиданностью. В первые дни начавшейся революции министр внут­ренних дел А. Д. Протопопов докладывал о ней царю как о незначительных волнениях, вызванных нехваткой продовольствия в столице, которые мгновен­но утихнут, как только подвоз продовольствия в Петербург возобновится после расчистки от снежных заносов железнодорожных путей. Отвечавшего за поли­тический сыск товарища министра в эти же дни больше всего волновал вопрос о том, следует ли мостить улицы Ялты брусчаткой или залить асфальтом. Меж­ду тем начавшаяся 23 февраля революция развивалась по своим законам, и 27 февраля всеобщая политическая стачка переросла в вооруженное восстание, к которому примкнули расквартированные в Петрограде солдаты. Одним из первых учреждений старого режима подвергся нападению Департамент поли­ции, сотрудники которого, не оказывая никакого сопротивления, немедленно разбежались из дома номер 16 на Фонтанке. Ворвавшаяся в здание толпа, в которой, как полагают, находились и опасавшиеся за свою судьбу провокато­ры, разгромила и сожгла часть секретного архива. Аналогичная участь постигла и многие местные охранные отделения. Последний орган государственной бе­зопасности Российской империи прекратил свое существование вместе с охра­няемым им самодержавием, которое он так и не смог спасти.

 

ПРИМЕЧАНИЯ Херрман И. Rozzi: к вопросу об исторических и этнографических основах «Бавар­ского географа» (первая половина IX в.) //Древности славян и Руси. М., 1988. С. 167. Назарснко А. В. Немецкие латиноязычиые источники. М.. 1993. С. 141. Скрынников Р. Г. Царство террора. СПб.. 1992. С. 212. Го реей Д. Записки о России: XVI — начало XVII вв. М., 1990. С. 55. Полное собрание законов Российской империи (далее — ПСЗ).СПб., 1830. Т. 1. №1. Рууд Ч., Степанов С. Фон ганка. 16: Политический сыск при парях. М., 1993. С. 19. Ерошкин Н. II. История государственных учреждений дореволюционно!! России. М.. 1968. С. 81. Котоишхин Г. О Московском [хкуларстве в середине XVII столетия // Русское историческое повествование XVI—XVII вв. М., 1984. С. 239. Голикова Н. Б. Органы политического сыска и их развитие в XVII—XVIII вв. // Абсолютизм в России. М., 1964. С. 247-248. Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки. М., 1999. С. 99. Веретенников В. И, История Тайной канцелярии петровского времени. Харьков, 1910. С. 120-121. Гордин Я. Меж рабством и свободой. СПб., 1994. С. 13. Там же. С. 69. Устрялов Н. История царствования Петра Великого. СПб., 1859. Т. 6. С. 529. Голикова Н. Б. Указ соч. С. 257-258. Лубянка, 2. С. 106. Сергеевский Н. Д. Наказания в русском праве XVII в. СПб., 1887. С. 159. Семевский М. И. Слово и дело: 1700-1725. СПб., 1884. С. 8-9. ПСЗ. СПб., 1830. Т. 15. № II 445. Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков. СПб., 1871. Т. 2. С. 171. Самойлов В. Возникновение Тайной экспедиции при Сенате // Вопросы исто­рии. 1948. N2 6. С. 80. Там же. С. 80. Там же. С. 81. Деревнина Т. Г. Из истории образования 111 отделения // Вестник МП'. Серия истории. 1973. М> 4. С. 53. Голикова Н. Б. Указ. соч. С. 272. Самойлов В. Указ. соч. С. 81. Деревнина Т. Г. Указ. соч. С. 53. ПСЗ. СПб., 1830. Т. 16. № II 759. Сивков К. В. Тайная экспедиция, ее деятельность и документы // Ученые запис­ки Московского государственного педагогического института им. В. И. Ленина. Т. 35. Кафедра истории СССР. М., 1946. Вып. 2. С. 106. Осьмпадпатый век. Исторический сборник. М., 1869. Кн. I. С. I2S. Записки Дмитрия Борисовича Мертваго. М., 1867. С. 118. Иванов О. А. Тайны старой Москвы. М., 1997. С. 64. ПСЗ. СПб.. 1830. Т. 26. № 19 813. Там же. № 20 022. Французы в России. М., 1912. Ч. I. С. 186-187. Троцкий И. М. Третье отделение при Николас I. М., 1930. С. 8. Записки графа Е. Ф. Комаровского. СПБ., 1914. С. 137-138. Иванов О. А. Указ. соч. С. 77. Там же. С. 83. Шильдер Н. К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. СПб., 1897. Т. 2. С. 366-367. Иванов О. А. Указ. соч. С. 85. Ерошкин Н. П. Крепостническое самодержавие и его политические институты. М., 1981. С. 159. Оржеховский И. В. Самодержание против революционной России (1826—1880 гг.). М., 1982. С. 13. Факт близкого родства с Иваном Грозным автоматически обеспечивал М. Т. Черкасскому высокие посты. При походе на крымского хана Де влет-Г и рея в сентябре 1570 г. он вновь сопровож­дает царя и является главнокомандующим, а летом следующего года при отра­жении набега все того же хана командует опричным войском. Однако именно к 1571 г. над головой царского шурина стали сгущаться тучи. По инициативе Малюты Скуратова, захватившего в то время реальную власть в опричной думе, жестокие гонения обрушились на род Захарьиных- Юрьевых, к которому принадлежала и жена Михайло Черкасского. Грозный царь приказал убить слуг своего шурина, и в течение двух недель глава оприч­ной думы и его жена были вынуждены входит!» в свой дом через ворота, на которых были повешены их дворовые. В другой раз государь, обожавший жес­токие шутки, велел привязать к воротам их дома диких медведей. Как видим, даже самое высокое положение в опричнине не гарантировало его обладателя от опричного же террора. Последней каплей, решившей судьбу царского шури­на, стал пронесшийся во время набега Девлет-Гирея на Москву в мае 1571 г. слух о том. будто отец Черкасского изменил России и вместе с крымцами уча­ствует в набеге. Когда об этом слухе стало известно Ивану Грозному, он, опа­саясь предательства со стороны шурина, ведшего в тот момент передовой полк русских войск в Серпухов, приказал его убить. Выполняя царский приказ, оп­ричные стрельцы между 16 и 23 мая 1571 г. на дороге между Москвой и Серпу- ховым зарубили своего предводителя. Вслед за тем царская власть сделала все, чтоб!»! скрыть случившееся. Русские послы в Крыму должны были излагать сле­дующую официальную версию исчезновения царского шурина: «Князь Михайло Черкасский был в полку со царевыми п великого князя воеводами и в царем приход ехал из полку в полк, и изгиб безвестно. И ныне ведома про него нет, где изгиб. А хто молвит, что его царь и великий князь велел убнти... то говорят ложно...» Не пощадил Иван Грозный и жену своего шурина — вместе со своим шестимесячным сыном она была убита. Царь при этом запретил предавать зем­ле их тела и велел бросить их на подворье Черкасского. Литература: Кобрин В. Б. Состав опричного двора Ивана Грозного//Архео­графический ежегодник за 1959 год. М., 1960; Скрынпнков Р. Г. Царство тер­рора. СПб., 1992. БАСМАНОВ Алексей Данилович (год рождения неизвестен — 1570 г.) В 1565—1570 годах первый боярин, один из руководителей опричнины. А. Д. Басманов принадлежал к старинному московскому боярскому роду Бас­мановых-Плещеевых, ведшего свое начало от Андрея Михайловича, бывшего боярином при Иване III. Отец будущего организатора опричнины, Д. А. Бас­манов. служил постельничим у Василия III. обеспечив благодаря своим связям при дворе успешное начало карьере своего сына. Впрочем, родственные связи сыграли роль лишь на начальном этапе; впоследствии Алексей Данилович выд­винулся благодаря своим незаурядным военным и политическим способно­стям. Впервые будущий организатор опричнины упоминается в разрядных книгах под 1542 г. и с тех пор принимает активное участие во многих важнейших событиях государственной жизни. Уже на следующий год он участвует в свер­жении Шуйскими Ф. С. Воронцова. Царственная книга называет А. Д. Басма­нова советником этого могущественного боярского рода, представители кото­рого били Воронцова «по ланитам». 1544 г. застает его третьим воеводой в Елатьме. Решающую роль в судьбе А. Д. Басманова сыграли Казанские походы, в которых он в качестве воеводы и дворянина «в ясаулс» участвовал в 1548—1549. 1550 и 1552 годах. Именно под стенами столицы этого татарского ханства впер­вые в полной мере проявился военный талант будущего организатора оприч­нины. Во время последней осады Казани в 1552 г. воевода большого полка князь М. И. Воротынский из-за собственной халатности чуть было не поставил под вопрос успех всего похода. Князь не сумел обеспечить в своем полку дол­жной дисциплины, в результате чего многие его воины рассредоточились, уст­роив привал, чтобы поесть. Этим немедленно воспользовались татары, сделав вылазку из крепости, перебив много русских, ранив самого Воротынского и выбив большой полк с его позиций. Положение стало критическим, и в этот момент на помощь большому полку был послан недавно пожалованный саном окольничего А. Д. Басманов. Он не только спас полк Воротынского от полного разгрома, но и быстро выбил татар с занятых ими позиций и загнал их назад в город. Чтобы взять сильно укрепленную столицу Казанского ханства, Иван Гроз­ный приказал прокопать подземный ход под стены города и заложить туда бочки с порохом. После того как заряд был взорван, окольничий возглавил штурм Арских ворот и со своим отрядом занял Арскую башню. Поскольку из- за неподготовленности остальных полков русской армии общий штурм был отложен на два дня, А. Д. Басманов все это время удерживал занятую им баш­ню, отражая попытки татар выбить его оттуда. Когда общий штурм наконец начался, он командовал боем у Царских ворот, через которые в город ворва­лись основные силы русской армии. Понятно, что храбрый окольничий обра­тил на себя внимание царя и после взятия Казани был им оставлен третьим воеводой в этом городе. На этом посту будущий организатор опричнины ус­пешно добивал продолжавшие сопротивляться отряды казанских татар и уча­ствовал в подавлении восстания народов Поволжья против русского владыче­ства. В мае 1554 г. А. Д. Басманов находится в Коломне вторым воеводой сторо­жевого полка, а летом следующего года в качестве первого воеводы передового полка участвует в походе на крымские улусы. Во время сражения на Судьбишах 3—4 июля 1555 г. храбрый воевода вновь спасает от полного разгрома русское войско. После двухдневного боя крымские татары стали одолевать русских и тяжело ранили главного воеводу И. В. Большого Шереметьева. Через два часа после того как его чуть живого вынесли с поля боя, меньшие воеводы, вслед за ними все прочие русские воины обратились в бегство. Татары уже приготови­лись рубить и брать в плен беглецов, но тут не поддавшийся общей панике А. Д. Басманов отсту пил к обозу, стоявшему в лесу, и приказал трубить сбор и бить в набат. На боевой призыв единственного оставшегося на поле боя воево­ды собралось около пяти-шести тысяч детей боярских, стрельцов и боярских холопов, которые наскоро устроили засеку и к вечеру героически отбили три приступа всей крымской орды. Потеряв многих своих людей, хан Девлет-Ги­рей перед заходом солнца «с великой тщетой» был вынужден вернуться в сте­пи, так и нс сумев воспользоваться победой, которая уже была почти в его руках. В октябре того же года А. Д. Басманов находится в Серпухове в качестве третьего воеводы полка правой руки, местничался там с В. Д. Даниловым и успешно выиграл это дело. Доблесть героя Сульбишинской битвы не осталась незамеченной, и в 1555 или 1556 г. он получает чин боярина. В январе—июле 1557 г. новоиспеченный боярин назначается вторым наме­стником в Новгород и ведет там переговоры со шведским послом о -заключе­нии мира между двумя странами. Стремившийся обеспечить стране свободный доступ к Балтийскому морю для торговли с Западной Европой, которой актив­но препятствовал Ливонский орден, Иван Грозный хотел как можно скорее урегулировать дела на севере, чтобы развязать себе руки на западе. Назревала Ливонская воина, в которой А. Д. Басманову предстояло сыграть видную роль. Поскольку Орден упорно игнорировал требования Москвы, в январе 1558 г. русские войска вторглись на его территорию и, разорив окрестности Дерпта и Нарвы, вернулись назад. Испуганные немцы запросили перемирие, которое и было дано. Сознавая явное неравенство сил, магистр Ордена в конечном итоге согласился на предлагаемые царем условия мира, и к маю немецкое посольство прибывает в Москву. Однако пока представители Ливонского ордена добира­лись до столицы Руси, обстановка на границе полностью изменилась и воз­можности для мирного решения конфликта были исчерпаны. На пограничной реке Наровс друг напротив друга оба государства уже давно возвели два города: немцы — Нарву, а русские — Иван го род. С началом войны между этими горо­дами происходили эпизодические перестрелки до тех пор, пока в начале апре­ля русские воеводы не подвергли немецкий порт массированному обстрелу. Нарвские бюргеры запросили мира и заявили о своей готовности перейти под русское подданство. В Москву горожане отправили свое особое посольство, а до его возвращения между гарнизонами обоих крепостей был заключен мир. Однако вскоре в Нарву подошло подкрепление, и немецкая артиллерия веро­ломно обстреляла Ивапгород. В тот момент там находился вернувшийся из январского похода в Ливонию, где он был вторым воеводой передового полка, А. Д. Басманов. Несмотря на то что под его началом в Ивангороде были доста­точно незначительные силы — всего тысяча новгородских дворян и полтысячи стрельцов — воевода приказал открыть огоиь по Нарве изо всех имеющихся у него орудий, а когда немецкий город от обстрела загорелся, он вместе со своим небольшим отрядом переплыл через пограничную реку и повел его на приступ хорошо укрепленной вражеской крепости. Удача еопугетвовала смельчаку и 11 мая 1558 г. Нарва была взята русскими войсками, а сам А. Д. Басманов остаися в завоеванной им крепости первым воеводой. Узнав о покорении этого крупного немецкого города, через который можно было вести морскую торгов­лю с Европой. Иван Грозный резко меняет свои планы и берет курс на завое­вание всей Прибалтики. Царь отказывается от контрибуции, наконси-то при­везенной в Москву ливонскими послами, и объявляет войну Ордену. В нее незамедлительно включается новый нарвекий воевода, благодаря которому и произошел этот крутой перелом в русской политике, — уже в конце мая его войска взяли крепость Нсйшлос в устье Наровы, после чего вес приграничье оказалось в русских руках. В марте 1559 г. удачливый воевода участвовал в походе из Бронниц на Тулу, где предполагалось встретить крымского хана, а осенью вновь вернулся в При­балтику, где принял участие в боях пол Юрьевом. Не оставлял А. Д. Басманов и дипломатическое поирише: в июле—августе 1561 г. он вел переговоры со шведскими послами, а в сентябре того же года принимал посольство из Дании. Следует отмстить, что датским послам он был официально представлен как старший советник Ивана Грозного и государственный казначей. Подобная ха­рактеристика однозначно свидетельствует о явно возросшем влиянии будущего организатора опричнины на царя. Возможно, секрет стремительного возвыше­ния А. Д. Басманова заключался не только в его ратных подвигах и в том, что, будучи частым сотрапезником и собутыльником Ивана Грозного, боярин — «согласник» и «ласкатель» — неизменно поддерживал все идеи царя. Перебе­жавший к врагам Курбский из-за границы обвинил русского самодержца в гомосексуальной связи с Ф. А. Басмановым, молодым сыном будущего органи­затора опричнины, сделавшим в это время при дворе головокружительную ка- р!>сру. Обличая царя, Курбский не приминул обвинить и Басманова-отца с его родственниками, которые, губя душу и тело Ивана Грозного, «иже детьми сво­ими, паче Кроновых жрецов действуют». Обвинения перебежчика можно было бы счесть клеветой, однако в тот же год в Москве боярин Д. Ф. Овчина откры­то бранил Басманова-младшего за «нечестивые деяния» с царем, за что немед­ленно расстался с жизнью. В качестве трсплго воеводы передового полка А. Д. Басманов участвует в походе на Полоцк в 1563—1564 гг. и после взятия этого крупного города начина­ет мсстничиться со вторым воеводой И. Шереметевым. Хотя род Шереметевых и был гораздо знатнее Басмановых-Плещеевых, однако близость к царю сделала свое дело, и суд объявил Л. Д. Басманова «двемя месты» выше И. Шереметева. Окрыленный успехом победитель вскоре после этого вместе с В. М. Юрьевым возглавляет дипломатические переговоры с Литвой и выступает ярым побор­ником продолжения Ливонской войны. В октябре 1564 г. случай представил А. Д. Басманову вновь отличиться на поле брани. Ведя войну на запале, Иван Грозный постарался обезопасить себя на юге, и в начале того года крымский хан поклялся хранить мир с Россией. Понадеявшись на это, русское прави­тельство фактически оголило южную границу, перебросив все силы на запад. Однако татары в очередной раз показали, что их клятвам верить было нельзя. Вероломно нарушив мир, крымская орда осенью того же года ворвалась в рус­ские пределы и, нигде не встречая сопротивления, устремилась к Рязани. Слу­чилось так, что именно в тот момент в своих рязанских поместьях отдыхал с сыном Федором А. Д. Басманов. Узнав о нападении, воевода быстро вооружил своих людей, атаковал передовые разъезды крымпев, отослал в столицу взятых в плен «языков», а сам засел в Рязани, срочно приводя в порядок изрядно обветшавшие укрепления города. 2 октября 1564 г. вся татарская орда окружи­ла Рязань и держала сс в осадс вплоть до подхода из Москвы русских войск 5 октября. Хан за это время неоднократно пробовал взять приступом город, однако его жители под искусным командованием А. Д. Басманова каждый раз давали ему достойный отпор. Отступление крымпев далось им нелегко: соеди­нившийся с основными силами рязанский воевода погнался за ордой и стоило четырехтысячному отряду ширинского мурзы Мамая слегка отстать от основ­ных сил хана, как он тут же был полностью разгромлен силами будущего орга­низатора опричнины и Ф. Татсва. Пока Русь вела изнурительные войны на западе и юге, в стране назревал острейший внутриполитический кризис, усугубленный изменой и бегством за рубеж бывшею царскою любимца Курбского. В основе конфликта лежало стрем­ление Ивана Грозного править единолично, как и подобает самодержавному монарху, натолкнувшееся на упорное сопротивление боярской аристократии. Поскольку в рамках традиционной политической системы Московской Руси подобный конфликт был неразрешим, то царю оставалось либо смириться с боярским могуществом и отказаться от своих политических притязаний, либо выйти за пределы этой системы и силой подавить оппозицию. Из всею правя­щего слоя Московской Руси последний путь, предполагавший насилие как един­ственный способ разрешения всех проблем, поддерживал лишь немногочислен­ный крут царских любимцев, возглавляемых А. Д. Басмановым и А. И. Вязем­ским. Обличая этих царских «потаковников», Курбский утверждал, что они «днесь шепчут во уши ложная царю и льет кровь крестьянскую, яко воду и выгубил уже сильных во Израиля», г. е. московское боярство. Особую ненависть у беглеца вызывал именно А. Д. Басманов, которого Курбский характеризует как «прс- славного похлебника. а по их языку маянка (маньяка. — Авт.) и губителя своего и святорусские земли». Очевидно, что во многом благодаря советам А. Д. Басма­нова Иван Грозный и приходит к мысли об учреждении особого корпуса телох­ранителей из худородных дворян, опираясь на который и можно было бы сло­мить «мятежное» боярство. Столкнувшись в очередной раз с противостоянием бояр производимым им казням, царь в декабре 1564 г. покидает столицу и после месяца скитаний останавливается в Александровской слободе. В начале следую­щего года под угрозой отречения от трона Иван Грозный добивается от Бояр­ской думы учреждения опричнины и права казнить изменников по собственно­му усмотрению. В этот решающий момент в Александровской слободе вместе с царем находились лишь самые доверенные и близкие ему люди, среди которых выделялись своим влиянием на самодержца А. Д. Басманов и А. И. Вяземский. Разделив всю страну на опричнину и земщину, царское окружение стало спешно формировать особый корпус, на преданность которого Ивану Грозному можно было бы полностью положиться. Вызвав в Москву дворян Суздальского. Мо­жайского и Вязсмского уездов, отнесенных к опричнине, специальная комис­сия, возглавляемая первым боярином А. Д. Басмановым, А. И. Вяземским и П. Зайцевым, стала тщательно изучать их родословную и социальные связи. В опричнину записывали лишь тех дворян, которые прежде не были замечены в дружбе с князьями и боярами. Отобранная таким образом тысяча опричников и должна была стать, по замыслу инициаторов этого нововведения, их безотказ­ным орудием в борьбе с непокорным боярством. Как фактический руководитель опричнины на ее первом этапе, А. Д. Басма­нов был инициатором значительной части пыток и казней, обрушившихся на страну. Стоит отмстить, что пользуясь случаем, боярин свел счеты не только с действительными или мнимыми противниками царя, но и со своими личными недругами — князем И. Кашиным и воеводой И. Шереметевым, с которыми он прежде тягался из-за мест. Однако несмотря на многие сотни жестоких казней и крупномасштабные земельные конфискации задуманная А. Д. Басма­новым политическая программа потерпела полный крах. Как показал в своих исследованиях Р. Г. Скрынников, опричнина как система антибоярских репрес­сий просуществовала всего один год, после чего превратилась в бессистемный террор, от которого не был застрахован ни один человек в государстве. В связи с негласной сменой политического курса отпала нужда в его проводниках, и но законам политической логики, инициаторы прежнего курса должны были тем или иным образом уйти со сцены. Однако перед своим уходом в небытие А. Д. Басманов успел осуществить еще одно громкое политическое дело, на­правленное против главы русской православной церкви митрополита Филиппа Колычева, осмелившегося открыто обличить беззакония опричнины. Когда мит­рополит при большом стечении народа проводил службу в день архангела Ми­хаила, в собор вошли А. Д. Басманов п его помощник Мал юта Скуратов. Оп­ричники прервали богослужение, зачитали царский указ о низложении главы церкви, которого после этого вывели из собора и на простых санях увезли из Кремля. Деятельное участие А. Д. Басманова в низложении митрополита не спасло его самого от царской немилости, первые грозные признаки которой стали появлять­ся перед «Новгородским делом» — одним из наиболее кровавых и бессмысленных деяний опричнины. Около 1569 г. был казнен один из родственников фактическо­го руководителя репрессивного аппарата, воевода Г. Плещеев. Весной того же года Федор, сын Л. Д. Басманова и до недавнего времени главный любимец царя, был отправлен от двора в Калугу вместе с опричными отрядами. Там с недавним фаворитом Ивана Грозного вздумал местничать воевода Л. П. Тсля- тевский, верно уловивший падение влияния отца и сына Басмановых. Как отме­чают исследователи, старое руководство опричнины во главе с А. Д. Басмановым и А. И. Вяземским хотя открыто и не противилось планам Ивана Грозного рас­правиться с жителями Новгорода за их мнимую измену, но явно весьма прохлад­но относилось к этой бессмысленной и безумной затес. В результате новое поко­ление опричных руководителей во главе с Малютой Скуратовым и В. Г. Грязным легко убедило царя в том, что его бывшие любимцы и доверенные лица заодно с новгородскими изменниками. Во время похода на Новгород в 1570 г. опричники казнили нескольких дворян Плещеевых и слуг Басманова, что было прелюдией конца бывшего руководителя этой структуры — машина террора, одним из глав­ных инициаторов которой он был, вышла из-под контроля своего создателя. Сразу после страшного разгрома ни в чем не повинного города А. Д. Басманов был объявлен пособником новгородцев и в документах было записано, что «из­менники» якобы «ссылалися к Москве з бояры с Олексеем Басмановым и с сыном его с Федором... да со князем Офонасьсм Вяземским о злачс Великого Новгорода и Пскова». О смерти фактического руководителя опричнины на пер­вом этапе ее существования сложились две взаимоисключающие друг друга вср- водителем опричнины — вслед за этим в разрядах немедленно появляется и имя его племянника. В походе на Девлет-Гирся в сентябре 1571 г. Б. Я. Вель­ский служит поддатней к большому саадаку и с помощью дяди входит в ми­лость к Ивану Грозному, после чего начинается его быстрое продвижение по службе. Всего через полгода, весной 1572 г., он уже занимает чин рынды с рогатиной и находится в нем при осаде Пайды, во время которой сложил голо­ву его кровавый родственник. Однако гибель Малюты Скуратова никак не ска­залась на положении его племянника, который 6 февраля 1573 г. получает бо­гатейшее шелонское поместье и огромный по тем временам денежный оклад в 250 рублей. Имеющиеся данные однозначно говорят о том, что опричнина ска­зочно обогатила племянника главного царского палача — на помин души сво­его дяди в 1579 г. Б. Я. Вельский пожертвовал в Иосифо-Волоколамский мона­стырь целых 500 рублей (что превышало даже вклад самого царя), а в Троиис- Сергисв монастырь — 150 рублей. Отмена опричнины в 1572 г. никак не сказалась на продолжении карьеры племянника ее бывшего руководителя — во время весеннего похода 1574 г. к Серпухову он служил у «шелома», а вскоре получает должность оружничего (хранителя царского оружия), что свидетельствует о большом доверии к нему Ивана Грозного. Вновь обострившийся внутренний конфликт с оппозицией заставил царя в 1575 г. фактически возродить опричнину. Иван Грозный вновь отрекся от трона, на который он посалил служилого татарского хана Симеона Бекбулатовича, а сам объявил себя «князем московским» и вновь разделил страну на земщину и «удел». Руководителями опричнины на этом третьем, последнем этапе ее существования стали оружничий Б. Я. Вельский и думный дворянин А. Ф. Нагой. Через одиннадцать месяцев, в 1576 г., царь прекратил фарс со служилым ханом и согласился вернуться на царство, однако вплоть до самой его смерти в 1584 г. племянник преданного ему Малюты Скуратова так и оста­вался его любимцем. Оставляя власть в стране своему слабовольному сыну Федору, Иван Грозный создан Верховную думу из пяти бояр, включив в нее и Б. Я. Вельского. Немедленно после смерти тирана между его ближайшими при­ближенными началась ожесточенная борьба за власть. Сначала Нагие, опира­ясь на последнюю жену Ивана Грозного Марию Нагую, хотели посадить на престол ее сына царевича Дмитрия, младшего брата слабовольного Федора Ивановича. Б. Я. Вельский был воспитателем младшего царевича и некоторые историки полагают, что он поддерживал эту попытку, надеясь восстановить опричные порядки. Однако в борьбе за власть Нагие потерпели поражение и вместе с царевичем и вдовствующей царицей были высланы в Углич. Б. Я. Вель­ский не поехал в ссылку со своим воспитанником, а остался в столице, стре­мясь любой ценой удержаться у власти. Однако вскоре враждебные ему бояр­ские группировки распустили в Москве слух, будто племянник Малюты Ску­ратова отравил Ивана Грозного, хочет извести его сына Федора и посалить на престол Бориса Годунова. Этого оказалось достаточным для народного бунга против ненавистного любимца прошлого царя, и Б. Я. Вельскому пришлось спасаться от разгневанной толпы в царских палатах. Федор вступил в перегово­ры с мятежниками, которые удовлетворились высылкой племянника главного опричного палача из столицы, и Б. Я. Вельский был сослан воеводой в Ниж­ний Новгород. Когда в 1598 г. со смертью Федора Ивановича на Руси пресеклась династия Рюриковичей, бывший руководитель опричнины безуспешно пытался заявить свои претензии на престол. Царем тогда был избран Борис Годунов, не забыв­ший амбиций своего родственника. Опрометчивого Б. Я. Вельского не спасло и то, что построенный им на южных границах Руси город он назвал Царевом- Борисовым в честь нового государя в 1600 г. Вскоре племянник Малюты Ску­ратова был обвинен в заговоре против Бориса Годунова, арестован и посажен в тюрьму. Вступивший на престол после смерти отца в 1605 г. Федор Годунов освободил Б. Я. Бсльского из тюрьмы, вернул в столицу и ввел в состав бояр­ской думы. Однако эта милость не обеспечила верности племянника Малюты Скуратова новой династии и когда Лжедмитрий I занял Тулу, Б. Я. Вельский вместе с другими боярами поспешил перейти на сторону самозванца. Когда последний вступил в столицу, Б. Я. Вельский активно убеждал народ, что тот и есть действительный сын Ивана Грозного, спасенный Николаем Чудотворцем. Подобное усердие не осталось незамеченным, и, взойдя на русский трон, мни­мый царевич Дмитрий в том же 1605 г. пожаловал бывшего руководителя оп­ричнины чином боярина и местом великого оружничего. Когда на следующий год самозванец был свергнут, Б. Я. Вельский был отправлен воеводой в Казань, где он и был убит через несколько лет, в 1611 г. Литература: Кобрин В. Б. Состав опричного двора Ивана Грозного//Архео­графический ежегодник за 1959 год. М., 1960; Скрынников Р. Г. Царство тер­рора. СПб., 1992.

В начало
Часть 4

НАГОЙ Афанасий Федорович (год рождения неизвестен — 1585 г.)


В 1575—1576 гг. один из руководителей опричнины. Боярский род Нагих берет свое начало от Семена Григорьевича по прозвищу Нага, который в 1495 г. выехал из Твери в Москву на службу к Ивану III и получил от последнего чин боярина. А. Ф. Нагой впервые упоминается в ис­точниках как один из присутствовавших на царской свадьбе в 1547 г. В 1558— 1559 гг. будущий руководитель опричнины служит парю в чине рынды с рога­тиной. Вскоре Иван Грозный поручает ему весьма ответственное поручение. В условиях начавшейся затяжной Ливонской войны на западе для Руси был жизненно важен мир на южных рубежах и в 1563 г. в Крым к хану с богатыми подарками был отправлен А. Ф. Нагой. Свою труднейшую миссию посол вы­полнял целых десять лет, до 1573 г. М. М. Щербатов с одобрением отозвался о его деятельности на этом посту: «Афонасий Нагой, быв послом в Крыму и многое претерпев от паглостеи крымских, хотя выбиваем был ханом из Крыма, чувствуя нужду его пребывания в сем полуострове, объявил, что он разве свя­занный будет вывезен из Крыма, а без тою не поедет, хотя бы ему смерть претерпеть». Хогя нападений крымских татар на Русь А. Ф. Нагому так и не удалось предотвратить, он сумел из Крыма известить Ивана Грозного о наме­рении Дсвлст-Гирся напасть на Астрахань, а затем о новых вооружениях врагов против Москвы. За это крымский хан, презрев все существующие международ­ные нормы, арестовал русского дипломата, но вскоре обменял его на одного татарского вельможу. Во время выполнения своей посольской миссии А. Ф. Нагой в 1571 г. был заочно зачислен в опричнину, что было небывалым случаем для той эпохи. Подобный уникальный шаг Ивана Грозного Р. Г. Скрынников объясняет сле­дующим образом: «Будучи в Крыму, этот земской дворянин в знак особой ми­лости заслужил в июне 1571г. жалованье "из опришнины", что было случаем беспрецедентным в тогдашних условиях. Эту награду никак нельзя объяснять дипломатическими успехами посла, ибо ее выдали на другой день после сож­жения татарами Москвы. Но пожалование точно совпало с началом следствия о заговоре Мстиславского и других бояр в пользу Крыма. Когда в ноябре 1573 г. А. Ф. Нагой вернулся из Крыма, розыск о заговоре тотчас же возобновился. По доносу посла были арестованы вернувшиеся из татарскою плена холопы Мсти­славского, после чего царь с Боярской думой приговорили "по Офонасьсвы Нагово с товарищами речем княж Ивановых людей Мстиславского... разпро- сить подлинно и пыткою пытать..." Под пыткой холопы подтвердили версию об измене в пользу Крыма главнейших руководителей земщины. За верную службу А. Ф. Нагой был принят во "двор" и к концу 1574 г. получил от царя активных участников денежной реформы 1654—1663 гг. и связанных с ней со­бытий. Суть се заключалась в том, что. испытывая дефицит серебра, из которо­го чеканились тогда деньги, русское правительство с осени 1655 г. начало мас­совый выпуск копеек из меди, по оформлению совершенно идентичных сереб­ряным. Курс новых денег был принудительно приравнен к старым как один к одному. Как отмечают исследователи, в основе этой непродуманной авантюры лежала наивная вера инициаторов реформы в могущество абсолютистского го­сударства. способного своей волей сделать неполноценные монеты полноцен­ными. Показательно, что население первоначально охотно приняло медные деньги в качестве средства обращения, однако само правительство немедленно нару­шило им же самим установленные правила игры: старые серебряные копейки власть стала активно скупать на медные, а царь своим указом потребовал от подданных уплату налогов и пошлин исключительно серебряными монетами. Это вкупе с массовым выпуском новых денег и их подделкой, речь о которой пойдет ниже, привело к тому, что медные деньги неизбежно обесценивались, в результате чего к 1662 г. одна серебряная копейка стоила 15 медных. Резкое обес­ценивание новых денег повлекло за собой полное расстройство денежного обра­щения в стране, спекуляцию предметами первой необходимости, дороговизну и голод. Ответом народа на спровоцированную властью финансовую катастро­фу стал Медный бунт. За несколько дней до него в столице появились прокла­мации («воровские листы», по терминологии правительства), которые в ночь с 24 на 25 июля 1662 г. были расклеены в различных районах Москвы. В них указывалось на «изменников», виновных в бедствиях, обрушившихся на народ с введением медных денег: бояре И. Д.. И. М. и И. Л. Милославекис, окольни­чие Ф. М. Ртищев, Б. М. Хитрово, дьяк Д. М. Башмаков, гости В. Г. Шорин, С. Задорин и другие. Во вспыхнувшем утром народном восстании приняло уча­стие около 9—10 тысяч человек, в основном посадские люди, солдаты, находя­щиеся в Москве стрельцы, холопы, крестьяне. После чтения прокламации часть восставших двинулась в село Коломенское, где в это время находился Алексей Михайлович, и потребовала от царя выдачи на расправу указанных в листовке «изменников». Испуганный царь пообешал народу уменьшить налоги и прове­сти расследование в отношении названных лиц. Восставшие поверили царско­му обещанию и направились назад в город, где в это время происходил погром дворов Шорина. Задорина и других. Громившая их вторая часть москвичей также потом захотела встретиться с царем и по дороге в Коломенское столкну­лась с первой группой ходоков. Восставшие соединились и вновь направились к царской резиденции, куда уже были спешно стянуты верные правительству войска (по оценкам исследователей — от 6 до 10 тысяч человек). По личному приказу Алексея Михайловича началась беспощадная расправа с восставшими, около тысячи которых было убито на месте, повешено или потоплено в Москвс- рскс. Еще несколько тысяч участников Московского восстания 1662 г. было арестовано, и следствие по их делу осуществлял глава Приказа тайных дел Д. М. Башмаков. Хотя большинство арестованных было сослано, однако пра­вительство, напуганное масштабами недовольства, отказалось от использова­ния медных денег и в 1663 г. выкупало их у населения по принудительному курсу 100 медных копеек за одну серебряную. Как это неоднократно бывало, реформой, направленной на ограбление народа, постаралась воспользоваться в своих личных интересах часть из приближенных к власти лиц, а также и рядо­вые технические исполнители этого процесса. По известиям иностранцев, тесть царя И. Д. Мил осла некий на государственных денежных дворах нелегально отчеканил для себя медной монеты на 120 тысяч рублей. Аппетиты руководите­ля Новгородского денежного двора были скромнее и ограничились нескольки­ми тысячами рублей. Глядя на начальство, старались не забыть себя и простые работники. «За денежное воровство» в 1662 г. на Новом Московском денежном дворе была арестована почти половина мастеров. Проведенное расследование показало, что на денежный двор мастера проносили свою медь в «хлебе запе­ченном», а нелегально отчеканенные копейки перебрасывали через забор де­нежного двора в глухой переулок. Наряду с этим существовало и настоящее фальшивомонетничество, и в одном только «декабре месяце 1661 г. в Москве содержалось в темницах до 40 тайных литейщиков медных копеек». С отменой реформы население быстро сообразило, какую выгоду оно может извлечь из медных копеек, скупавшихся за бесценок правительством: их «воровски... по- серебривали, лудили и ртутили», в результате чего покрытые тонким слоем серебра медные деньги были практически неотличимы от серебряных. Бороть­ся со всем этим злом, существенно подрывавшем и без того шаткую стабиль­ность финансового обращения, было поручено опять-таки Д. М. Башмакову, в результате чего, как уже отмечалось выше, из возглавляемого им Приказа тай­ных дел 12 августа 1663 г. вышел царский указ о фальшивомонетчиках. Резуль­тат следствий по всему комплексу этих дел был легко прогнозируем: была схва­чена лишь часть фальшивомонетчиков — рядовых мастеров да начальник Нов­городского денежного двора, а царский тесть так и остался безнаказанным. Одновременно с руководством Приказа тайных дел Д. М. Башмаков в 1658 г. возглавлял Литовский приказ, а в 1658—1659 гг. — Устюжскую четь. Во главе царской канцелярии и политического сыска той эпохи он оставался до мая- июня 1664 г., начиная с 23 мая того же года — ведал Разрядным приказом. Данное важное ведомство занималось комплектованием личного состава рус­ской армии, его учетом, денежными и поместными окладами, а также назнача­ло на те или иные должности наместников, воевод, послов, судей и разбирала многочисленные местнические дела. Документы так фиксируют его вступле­ние в новую должность: «Связка, а в ней сверточки, роспись городам и опись в Разряде сундукам с делами 172 (1664 по современному летосчислению) году, как велено быть в Разряде думным дьяком Дементью Миничю Башмакову». Перемещение его на пост руководителя ведомства, осуществляющего кадровые перемещения в масштабах всего Русского государства, было очередным знаком монаршего доверия и сопровождалось новым повышением по служебной лест­нице: в том же году Д. М. Башмакову было пожаловано думное дьячество и в этом качестве он сменяет думного дьяка С. М. Заборовского. Подобный карь­ерный рост явно является свидетельством того, что Алексей Михайлович был доволен его девятилетней деятельностью во главе Приказа тайных дел. В Раз­рядном приказе Д. М. Башмаков остается до I июня 1670 г., а с 21 июля пере­ходит в Посольский приказ, руководить которым он продолжает и в 1671 г. Одновременно с Посольским он в 1670—1671 гг. возглавляет Владимирский, Галицкий и Малороссийский приказы. В 1672 г. Д. М. Башмаков в составе русского посольства едет в Польшу. 21 декабря 1674 г. он упоминается в бума­гах как дьяк Челобитного приказа. 1676 год приносит ему целый набор высо­ких должностей. Во-первых, с 14 апреля Д. М. Башмаков снова становится во главе своего старого Приказа тайных дел. Впрочем, его руководство этим орга­ном политического сыска на этот раз длится недолго, поскольку со смертью Алексея Михайловича данный приказ упраздняется, и думный дьяк просто контролировал правильность ликвидации этой структуры. Во-вторых, с 1676 по 1700 гг. Д. М. Башмаков возглавляет Печатный приказ и получаст звание печатника — хранителя государственной печати, ставящейся на всех государ­ственных документах. Эта должность была чрезвычайно важна, поскольку пе­чатник одновременно заведовал не только государственным архивом, но и лич­ной канцелярией царя. Наконец, на один только 1676 год он вновь становится во главе Разрядного приказа. Когда Приказ тайных дел ликвидировали, а с руководства Разрядного приказа он ушел, его в 1677 г. ставят во главе Сыскно­го приказа, которым после двухлетнего перерыва он будет руководить еще в 1680 г., продолжая оставаться печатником. С 1678 по 1680 гг. Д. М. Башмаков возглавляет Казенный приказ (последний год — одновременно с Сыскным), после ухода оттуда на один 1681 год занимается делами приказа Денежного сбора, а в 1682 г. в последний раз становится во главе Казенного приказа. Отмечая его долгую безупречную службу, направленную на всемерное укрепле­ние русского абсолютизма, правительство в 1682 г. жалует ему думное дворян­ство. Последний раз упоминается Д. М. Башмаков в источниках под 1700 го­дом. Литература: Восстание 1662 г. в Москве. Сб. документов. М., 1964; Базиле- вич К. В. Денежная реформа Алексея Михайловича и восстание в Москве в 1662 г. М.; Л., 1936; Богоявленский С. К. Приказные судьи XVII в. М.; Л., 1946; Буганов В. И. Московское восстание 1662 г. М.. 1964; Гурлянл И. Я. Приказ великого государя тайных дел. Ярославль, 1902; Мельникова А. С. Русские монеты от Ивана Грозного до Петра 1. М., 1989. * * * РТИЩЕВ Федор Михайлович (6 апреля 1626 г., село Покровское Лихвин- ского уезда — 21 июня 1673 г., Москва). В 1658 г. возглавлял Приказ тайных дел. Род Ртищевых ведет свое начало от Ослана-Челеби-Мурзы, выехавшего в 1389 г. из Золотой Орды к Дмитрию Донскому. Сын татарского мурзы Лев Прокопиевич получил прозвище Широкий Рот и стал родоначальником этого дворянского рода. Родившись в ссмье окольничего, Ф. М. Ртищев также сделал успешную служебную карьеру, но вместе с тем также прославился на ниве культуры и благотворительности. Раздав часть своего имущества бедным, он начал жить отшельником в двух верстах от Москвы. Слух о его благотворитель­ности вскоре достиг Алексея Михайловича, который посетил отшельника и вскоре приблизил его к себе. Благотворительностью Ф. М. Ртищев занимался и позднее: около 1650 г. основал вблизи столицы гостиницу для бедных; во время голода в Вологде, не имея денег, продал свои одежды и драгоценные сосуды, а вырученные день™ раздал голодающим; жителям Арзамаса подарил свои лес­ные дачи. Помимо богаделен и странноприимных домов основывал больницы и госпитали, а во время русско-польской войны особенно заботился о ране­ных, как своих, гак и чужих. За эту столь обширную благотворительную дея­тельность Ф. М. Ртищев заслужил от современников прозвище «милостивого мужа». Свою службу при царском дворе начал в чине стряпчего в 1645 г. С 1649 по 1655 г. Ф. М. Ртишев руководит царской мастерской палатой, получив в 1650 г. еще и должность постельничего. Являясь близким советником Алексея Михай­ловича, он обладал в этот период достаточно большим влиянием на царя, кото­рое значительно превышало официально занимаемое им положение на слу­жебной лестнице. Входил в состав сложившегося вокруг царского духовника Стефана Вонифатьева «Кружок ревнителей благочестия», деятельность которо­го приходится на конец 40-х — начало 50-х годов XVII в. Помимо Ф. М. Рти­щева в этот кружок входили такие яркие личности, оставившие заметный след в русской истории, как Никон (тогда еще не патриарх, а Новоспасский архиманд­рит) и протопоп Аввакум. Все члены кружка выделялись своей образованно­стью и стремились к реформированию русской церкви. Поскольку Ф. М. Рти­щев указывал на необходимость изменения многих правил церковной службы и устава, враги обвиняли ею в «рушении» православной веры, но благодаря заступничеству Морозова царь не только не обратил внимания на наветы, но и сделал постельничего заведующим своим любимым развлечением — соколи­ной охотой (Ф. М. Ртишев даже написал устав соколиной охоты). Однако враги постельничего не успокоились и как-то раз даже попытатись убить «злотвор- ца», которому пришлось спасаться от своих противников в царских покоях. дарственном аппарате он начинает в качестве подьячего Приказа тайных дел в 1665 г. Документы фиксируют, что тогда он получал десятирублевый годовой оклад, однако в 1666 г., в самый разгар следствия по делу патриарха Никона, его вознаграждение возрастает до 15 рублей. Подьячим он продолжает оста­ваться до 1672 г., когда 14 августа сменяет Ф. Михайлова на посту руководи­теля Приказа тайных дел и получаст в связи с этим чин дьяка. В 1675 г. в составе комиссий вел розыск по двум делам Арины Мусиной-Пушкиной, ее сына Ивана, известного сокольничего Зота Полозова, каких-то портных и жены Алексея Луговского, обвинявшихся в «великом государевом деле», а так­же дела о слепой Феньке, «ведомой ворихе и ворожее», которую держал у себя боярин Ф. Куракин. Тайным дьяком он остается по день смерти Алексея Ми­хаиловича 29 января 1676 г., когда вместе с ближними людьми приводит к присяге новому государю придворных. В связи с ликвидацией детища умерше­го царя к руководству Приказа тайных дел с 14 августа того же года возвраща­ется думный дьяк Д. М. Башмаков, а Д. Полянский остается при нем в каче­стве дьяка. После упразднения первого отечественного органа госбезопасности Д. Л. Полянскому жалуется думное дьячество, и в том же 1676 г. он назначается руководителем сразу пяти приказов: Хлебного (до 1678 г.). Большого Прихода (ведал только в 1676 г.), Сыскного (ведал в 1676 и 1678 гг.). Стрелецкого (с 31 августа 1676 по 1678 г.. а также в 1682 г.) и Устюжской чети (ведал в 1676— 1678 гг.). Помимо этого в 1681 г. он руководит Судным приказом, в 1687— 1690 гг. — Земским приказом и в 1690 г. — Казенным приказом. Во время стрелецкого восстания в Москве в 1682 г. он стад предметом народной ненави­сти, однако ему удалось спастись. ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ ПРИКАЗ РОМОДАНОВСКИЙ Федор Юрьевич (около 1640 г. - 17 (28) сентября 1717 г.) Руководитель Преображенского приказа (до 1695 г. — Преображенской по­тешной избы) в 1686-1717 гг. Представители этого древнего княжеского рода возводили свое начало к первому русскому князю Рюрику. Родоначальником собственно Ромоданов- ских стал живший во второй половине XV в. князь Василий Федорович Старо- дубскии-Ромодановский, потомок Рюрика в шестнадцатом колене. Хотя его потомки уже с XVI в. упоминаются в перечне знатных лиц. настоящее возвы­шение рода началось при Алексее Михайловиче. Юрий Иванович Ромоданов- ский, отец Федора Юрьевича, пользовался благосклонностью и неограничен­ным доверием второго царя из династии Романовых, состоя при нем сначала стольником, а затем боярином. Возвышение отца немедленно сказалось и на сыне, который последовательно был ближним стольником при царях Алексее Михайловиче, Федоре, Иоанне и Петре Алексеевичах. Когда в 1672 г. при дво­ре праздновали рождение Петра I, то в числе девяти дворян, приглашенных в Грановитую Палату, князь Ф. Ю. Ромодановский упоминается на первом мес­те. Тогда, разумеется, никто не мог знать, что почти вся последующая деятель­ность этого отдаленного потомка Рюриковичей окажется неразрывно связан­ной с делом грандиозных преобразований царя-реформатора. Вскоре после этого празднества Ф. Ю. Ромодановский становится ближним стольником при отце Петра I, а с 1675 г. обретает боярское достоинство и начинает писаться комнат­ным стольником. Во время очередной русско-турецкой войны при царе Федо­ре Алексеевиче Ф. 10. Ромодановский значится стольником и первым воево­дой войск, действовавших против неприятеля. 13 ав!~уста 1678 г. у Чигирина он разбивает турецкое войско, возглавляемое Каплаи-пашой и крымским ханом, и захватывает их обоз и оружие. Когда после смерти старшего сына Алексея Михайловича царем был объяв­лен десятилетний Петр в обход своего болезненного и слабоумного шестнадца­тилетнего брата Иоанна, то их сестра Софья воспользовалась стрелецким бун­том 1682 г., чтобы объявить Иоанна соправителем, а всю реальную власть взять в свои руки. Временно потерпевший поражение клан Нарышкиных отправля­ется из столицы в ссло Прсображснскос. Там постепенно складывается круг сторонников молодого царя, к которому с середины 1680-х годов примыкает и князь Ф. Ю. Ромодановский, сумевший уже тогда предугадать, кому в конеч­ном итоге достанется победа в схватке за власть. С 1686 г. он становится бес­сменным руководителем Преображенского приказа, первоначально обслужи­вавшем небольшой двор Петра I и его матери Натальи Кирилловны, а с нача­лом формирования Преображенского и Семеновского «потешных» полков стал ведать и этим занятием молодого государя, страстно обожавшего «марсовы игры». Во время решающей схватки с Софьей за власть именно эти два полка оказа­лись надежной опорой Петра, ядром всех его сил. Ф. Ю. Ромодановский на деле доказал свою безусловную преданность Петру I, который впоследствии неизменно ценил и отличал своего верного соратника. О степени монаршего доверия красноречиво свидетельствует тот факт, что когда признавшую свое поражение Софыо заточили в Новодсвичий монастырь, то для крепкого ее стереження перед монастырем был поставлен крепкий караул из солдат Преоб­раженскою полка пол командованием Ф. Ю. Ромодановекого. Понятно, что доверить охрану самого опасного для себя в тот момент липа Петр I мог дове­рить лишь тому человеку, которому он полностью доверял и па беспредельную преданность которого мог положиться. В сложившейся вокруг молодого самодержца «потешной» компании уже зрелый боярин занимал почетное первое место. Для всех окружающих, не ис­ключая и Петра, Ф. Ю. Ромодановский был «государем», «царем Прешбург- ским», «генералиссимусом Фридрихом», королем и «князем-кесарем Всепья- нейшего собора». Наравне со всеми с показным смирением Петр демонстра­тивно отбивал ему поклоны, благодарил за награды, писал челобитные, в которых именовал Ф. Ю. Ромодановекого «Вашим прссветлым царским величеством» а себя — Петрушкой Алексеевым или «всегдашним рабом и холопом Piter(om)». Подобные странные взаимоотношения царя и подданного Голиков расценива­ет как очередное проявление государственной мудрости молодого реформато­ра, стремившегося сокрушить гидру местничества: «...Петр Великий, с самого начала правления своего желал показать подданным своим пример подчинен­ности самим собою, хотел, чтобы его почитали некоторым образом подвласт­ным Князю Ромодановскому, дабы чрез сне заставить Россиян уважать своих начальников, какого бы они ни были происхождения, и показав им, что не знатность и богатство даюг право на получение чинов и почестей, но душевные достоинства и дарования». Следует отмстить, что «перевернутая» модель отно­шений царя из новой династии Романовых с потомком Рюрика выхолит за пределы маскарадов и Всепьянсйшего собора: звание князя-кесаря становится официальным титулом Ф. Ю. Ромодановекого, переданного им по наследству своему сыну, и все высшие чины (полковника в 1706 г., генерал-поручика и шаутбенахта (контр-адмирала) в 1709 г., вице-адмирала в 1714 г.) жаловались Петру I именно им. Неизменное уважение оказывалось монархом своему под­данному и в быту. Ф. Ю. Ромодановский жил в Москве около Каменного моста на Моховой улице, и никто не смел въезжать к нему во двор. Сам Петр остав­лял свою одноколку у ворот княжеского двора, на столбах которого красовался родовой герб Ромодановских — черный крылатый дракон на золотом поле, и медленным шагом шел к хозяйскому дому. По заведенной владельцем дома традиции каждого вошедшего во двор встречали ручные медведи, подносив­шие посетителю чару крепчайшей перцовки, kotopveo необходимо было осу­шить до дна. дабы не быть исцарапанным зверем. Ф. Ю. Ромодановский всегда имел право входить в кабинет царя в любое время без доклада (помимо него подобной привилегией пользовался лишь один граф Б. П. Шереметев, другой видный представитель старой московской аристократии). Тем не менее даже сам князь-кесарь не был полностью застрахован от вспышек буйного характера Петра. По возвращении из-за границы в 1698 г. царь собственноручно обрезал ему бороду, а когда как-то раз Ф. К). Ромодановский стал защищать Шсина от обвинений Петра, то пришедший в гнев государь ударил его обнаженной шпа­гой по руке и едва не отрубил пальцы. Урок пошел впрок, и когда муж его дочери Авраам Федорович Лопухин был обвинен в замыслах против цари, то князь-кесарь не замолвил за него ни единого слова, и зять был казнен. В качестве командира Преображенского полка Ф. 10. Ромодановский при­нимает самое активное участие во всех «потешных» походах Петра. Во время первого похода в 1691 г. царь штурмует крепость Пресбург — ставку «генера­лиссимуса Фридриха» — и после «великого и страшного боя» лично берет его в плен. Разделяет он и любовь Петра I к морю и в том же 1691 г. руководит строительством на Переяславском озере первого русского военного корабля и назначается царем адмиралом. В плаванье в Архангельск в 1693 г. морские должности распределяются следующим образом: Ф. Ю. Ромодановский стано­вится адмиралом. Бутурлин — вице-адмиралом, а Петр — шкипером. В новом плаванье на севере в 1694 г. всей флотилией опять командует адмирал Ф. Ю. Ро­модановский, удостоившийся следующей характеристики от молодого царя — «человек зело смелый к войне, а паче к водному пути». В том же году в после­днем кожухинском потешном походе князь уже командует крупным войско­вым соединением из Преображенского и Семеновского «потешных» полков и Лефортова и Бутырского солдатских полков. «Генералиссимусу Фридриху» по традиции противостоял другой «генералиссимус» — «польский король» И. И. Бу­турлин, «человек злорадный и пьяный и мздоимливый», командовавший ста­рыми стрелецкими полками. Нечего и говорить, что «польский король» был наголову разбит, а его крепость взята после четырехнедельной осады. Эти круп­номасштабные маневры стали генеральной репетицией перед Азовскими похо­дами, первый из которых был осуществлен уже в следующем году. Заведуя в качестве главы Преображенского приказа материальным обеспечением «по­тешных» маневров, Ф. 10. Ромодановский принимает самое активное участие и в военно-техническом снаряжении первой настоящей боевой операции Пет­ра I. На всс время отсутствия царя в Москве в период Азовских походов 1695— 1696 гг. власть в стране и столице фактически передается в руки князя-кесаря. Подобная ситуация повторяется во время отъезда Петра I за границу в со­ставе Великого посольства, по еще до этого в конце 1696 г. царь превращает возглавляемый Ф. Ю. Ромодановским Преображенский приказ в единствен­ный в стране орган политического сыска, наделяя это ведомство исключитель­ным правом следствия и суда по веем государственным преступлениям. Сам текст этого чрезвычайно важного документа до нашего времени нс сохранился, но его суть легко восстанавливается по именному царскому указу от 25 сентяб­ря 1702 г., подтверждавшему исключительные права князя-кесаря в этой сфе­ре: «Буде впредь на Москве и к Московский судный приказ учнут приходить каких чинов нибудь люди или из городов воеводы и приказные люди, а из монастырей власти присылать, а помещики и вотчинники приводить людей своих и крестьян; а тс люди и крестьяне учнут за собой сказывать Государево слово и дело. — и тех людей в Московском судном приказе нс расспрашивая, присылать в Преображенский приказ к стольнику ко князю Федору Юрьевичу Ромодановскому. Да и в юродах Воеводам и приказным людям таких людей, которые учнут за собой сказывать Государево слово и дело присылать к Моск­ве, нс расспрашивая». Опираясь на предоставленные ему официальные полно­мочия, Ф. Ю. Ромодановский очень быстро подчинил себе все другие учрежде­ния государственного аппарата в области политического сыска. Чиновников, пытавшихся отстаивать былую независимость своего ведомства, глава Преоб­раженского приказа в лучшем случае мог оштрафовать, приказать избить пал­ками или бросить в острог, в худшем — привлечь к административной или судебной ответственности. Петр I начинает постепенно освобождать данный орган госбезопасности от рассмотрения обычных уголовных дел. Так, например, когда в 1696 г. Склясв, обучавшийся за границей морскому делу, по возвраще­нии в Москву подрался с солдатом Преображенского полка и попал в Преобра­женский приказ, то Петр I, указывая на то, что данное дело не государственное, просит Ф. Ю. Ромодановекого освободить дебошира. Хорошо изучивший харак­тер и способности своего сподвижника, царь знал, кому доверить розыск о госу­дарственных преступлениях. Современник князя-кесаря Б. И. Куракин писал, что тот был «характеру партикулярного и собою видом, как монстра, превели­кий нежелатель добра никому, пьян во все дни». Ему вторит и Бантыш-Камсн- ский: «Князь Федор Юрьевич Ромодановский был человек нрава жестокого, не знал, как милуют. Вид его, взор, голос вселял в других ужас. Воров Ромоданов­ский вешал за ребра». Вскоре после передачи Преображенскому приказу права сыска у современников сложилось также мнение о способностях его главы: «До кого б какой к вал и ты и лица, женского полу или мужского, не пришло, мог всякого взять к розыску, арестовать и розыскнвать и по розыску вершить». Объективности ради следует сказать, что изредка даже и открывшийся на этом посту недюжинный пыточный талант князя-кесаря давал сбой. Так, например, Родион Семенов, крепостной князя Хилкова, даже под пыткой отказался от­крыть Ф. К). Ромодановскому «слово и дело» па своего господина, соглашаясь рассказать известное ему лишь самому царю, которому лично пришлось допра­шивать упрямца. Однако подобных людей было крайне мало — князь-кесарь умел очень быстро развязывать у допрашиваемых язык. Бьющая через край жестокость своего сподвижника изредка возмущала даже самого Петра I, от­нюдь не склонного к излишнему гуманизму. В письме из Амстердама парь писал ему 22 декабря 1697 г.: «Зверь! долго-ль тебе людей жечь? И полы ране­ные от вас приехали. Перестань знаться с Ивашкой (на образном языке пет­ровской компании знаться с Ивашкой Хмельницким означало пьянствовать — Авт.). Быть от него роже драной». Ответ главы Преображенского приказа па этот упрек стал хрестоматийным: «Некогда нам с Ивашкою знаться — беспре­станно в кровях умываемся». Уезжая инкогнито посмотреть Европу в составе Великого посольства в 1697— 1698 гг. и надолго оставляя страну, Петр I не колеблясь вверяет охрану престо­ла на время своего отсутствия князю-кесарю. Формально для этого была обра­зована комиссия из боярина Л. К. Нарышкина, князей П. И. Прозоровского, Б. А. Голицына, Т. Н. Стрешнева и ближнею стольника Ф. Ю. Ромодановеко­го, который назначался главой совета и наместником Москвы. «А чтоб уважить более главного правителя князя Ромодановекого, то лал ему титло Князя Кеса­ря и Величества, и сам делал вид перед ним подданною». Знакомясь с дости­жениями европейской цивилизации, царь не забывал о специфических интере­сах главы Преображенского приказа и уже в самом начале Великого посольства прислал ему в подарок «некоторую вещь на отмщенье врагов своего маестату», как об этом он писал в своем письме от 18 апреля 1697 г. Подарком оказалась особая машина для огрубаиия голов, «мамура», как назвал се Петр I. Ф. Ю. Ро­модановский немедленно испробовал ее на людях и в августе отписал царю, живо интересовавшемуся эффективностью этого образца технического прогресса: «Писал Ты, господине, ко мне в своем письме, чтоб к тебе отписать, которая от тебя прислана мамура ко мне Московским людем недобрым в иодароки, и тою мамурою учинен оныг над крестьянином Покровского уезда, что прежь сею бывало Руппово, отсечена голова за то, что он зарезал посадского человека; пытан трижды и в том винился, что зарезал с умыслу. Другова человека своего. Спдорка серебряника, который был в Московском разбое с Ваською Звере­вым, тою ж мамурою указ учинен. Л еще многие такие ж TOii мамуре подлежат, только еще указ не учинен, и к сей почте к ведомости нс поспело. Буду о том к тебе впредь писать. К. Ф». Однако уже в следующем году произошло событие, чуть было не прервав­шее опыты власти с палаческим механизмом. В марте 1698 г. среди посланных из-под Азова па литовскую границу голодных и замерзших стрельцов началось опасное брожение. Первоначально они послали в Москву сорок выборных бить челом «с голоду» и просить выплатить задержанное жалованье. У власти, пред­чувствовавшей вызванный ею же взрыв недовольства, глаза оказались велики от страха, и в письме Петру глава Преображенского приказа так описывал свои действия в сложившейся ситуации: «Прислал ко мне князь Иван Борисович с ведомостью... реля против чегверого числа часу в отдачу... хотят стрельцы ит- тить в город и бить в колокола у церквей. Я по тем вестям велел полки собрать Преображенский, Семеновский и Лефортов и, собрав, для опасения послал полуполковника князя Никиту Репина в Кремль, а с ним послано солдат в 700 че­ловек с ружьями во всякой готовности. А Чамарса с тремя ротами Семеновского велел обнять у всего Белого города ворота все. И после того от стрельцов ничего, слуху никакого нс бывало». По словам Ф. Ю. Ромодановского, стрельцы испуга­лись его решительных действий и согласились идти на службу. «А для розыску и наказания взяты в Стрелецкий Приказ из тех стрельцов три человека да чет­вертый стрелецкий сын. А стрельцы пошли на службу и без них милостью Божьей все смирно». Петр отвечал из Амстердама, ссылаясь в своем письме от 9 мая на какую-то личную договоренность с князем-кесарем: «В том же письме объявлено бунт от стрельцов и что вашим правительством и службой солдат усмирен. Зело радуемся; только зело мне печально и досадно на тебя, для чего ты сего дела в розыск нс вступил — Бог тебя судит! Нс так было говорено на загородном дворе в сенях». Судя по конгексту, глава Преображенского приказа обещал отъезжавшему парю неустанно блюсти престол, выискивать и каленым железом выжигать малейший признак крамолы. Однако вскоре у Петра появились гораздо более серьезные основания для недовольства своим «генералиссимусом Фридрихом». Надеявшимся на отдых в Москве стрельцам вновь велели двигаться к западной границе, а ходивших в марте в столицу челобитчиков было приказано сослать с семьями «на вечное житье» по разным украинским городах». Это решение властей стало последней каплей, и восставшие в июне 1698 г. стрелецкие полки решили идти на Моск­ву, перебить там ненавистных бояр, в том числе и кровавого князя-кесаря, и возвести на престол царевну Софью. О разразившсмся наконец мятеже и от­ветных действиях властей Ф. Ю. Ромодановский доносил царю в письме от 17 июня: «...Слушав бояре тех допросных речей и полковничьих писем, приго­ворили: против тех ослушников иттигь с Москвы с полки боярину и воеводе Алексею Семеновичу Шсину с товарищами и в полку у него быть Московских чипов людям и отставным и недорослям Московского же чину всем, да солда­там». Это письмо догнало Петра в Вене почти через месяц — 15 июля. Извест­но. что после столицы Австрии царь очень хотел посетить еще и Венецию для изучения строительства и вооружения тамошних галер. Тем не менее, узнав о смертельной угрозе своей власти, в которой он по старой привычке подозревал Софыо и «семя Милославских», и теряясь в страшных догадках о том. что могло произойти в России за месяц после этого известия, Петр бросает все дела и начинает спешно собираться домой. На другой день он пишет Ромода- повскому гневное письмо, в котором требует «быть крепким», без чего нельзя «погасить огонь», и сообщает о том, что выезжает в Москву и будет в ней гак скоро, как его не ожидают. Действительно, оставив инструкции для Великого посольства, царь с маленькой свитой в пяти колясках помчался из Вены на восток, не останавливаясь ни днем, ни ночыо. Однако в Кракове он получает новое письмо из Москвы, где говорилось, что под Воскресенским монастырем * * *

В начало
Часть 5

РОМОДАНОВСКИЙ Иван Федорович (конец 1670-х гг. - 15 (26) марта 1730 г.)


Руководитель Преображенского приказа в 1717—1729 гг. Сын и наследник дела и почти всех чинов Ф. Ю. Ромодановекого. Служеб­ную карьеру в сыскном ведомстве отца начинает в сентябре 1698 г. во время крупномасштабного следствия по стрелецкому бунту. При его жизни получает чин ближнего стольника и начинает восприниматься царем как полноправный наследник своеобразного положения князя-кесаря. 21 июля 1706 г. Петр I пи­шет Ф. Ю. Ромодановскому: «...при сем поздравляю Вашему Величеству тезои­менитством сегодня вашего сына, а нашего государя царевича и великого кня­зя Иоанна Федоровича, про которою здравие чашу заздравную ваш государев дядя Преосвященный Мишура (князь М. Г. Ромодановский. — Авт.) всем раз­давал. Piter». Когда осенью 1717 г. умирает его отец, И. Ф. Ромодановский подает царю челобитную, в которой «со всегорестными слезами о конечном сиротстве» просил его не оставить монаршими милостями, а главное — батюш­киным служилым наследством. Нечего и говорить, что в память о заслугах отпа просьба сына была немедленно удовлетворена, и 24 февраля 1718 г. Петр 1 собствениоручно писал И. Ф. Ромодановскому в том же тоне, в каком он об­щался с его родителем: «как словесно Вашему Величеству били челом, так и письменно доносим, дабы благоволили дела Приказу Преображенского при­нять так, как блаженныя памяти отец ваш управлял». Однако одним уже своим характером новый глава Преображенского прика­за значительно отличался от кровавого «генералиссимуса Фридриха», предпо­читая истязаниям в качестве любимой забавы охоту. Соответственно своим природным склонностям Ю. Ф. Ромодановский и во время следствия доста­точно редко прибегал к пыткам. Очевидно, что отчасти и вследствие этою Петр I поручает проводившийся в тот момент розыск по делу царевича Алексея не Преображенскому приказу, а новому органу государственной безопасности. Почувствовав слабину новою руководителя главного органа политического сыска страны, многие ведомства начинают пытаться урезать в свою пользу имеющи­еся у него полномочия, а то и вовсе подчинить себе Преображенский приказ, что было вообще немыслимо во время заведования им внушавшего всем страх «короля Прешбургского». Особенно усердствовали в этом Юстиц-коллегия и Сенат, на борьбу с которыми И. Ф. Ромодановскому приходилось тратить не­мало сил. Уезжая из Москвы в 1718—1720 гг., новый глава органа госбезопас­ности неизменно наказывал своим дьякам: «Буле станут присылать не С.-Пе­тербурга, ис канцелярии Сената нмянным указом для взятья каких дел или просить каких ведомостей, или суда Преображенскою приказу людей, таких указов не принимать и никуда никаких дел ис Преображенского приказу не посылать». Передача любою дела из Преображенского приказа в высший госу­дарственный орган Российской империи, каким являлся правительствующий Сенат, была возможна лишь в одном случае — если на бумаге стояла личная подпись царя. Еше проще И. Ф. Ромодановский обходился с претензиями дру­гих ведомств. Так, например, Синод жаловался Петру I: «Подано нам дело князя Долгорукого с Салтыковым, и мы послали к князю Ивану Федоровичу Ромодановскому, чтобы отправил в Синод содержащихся в Преображенской Канцелярии под арестом дворовых людей Салтыкова; послан указ Вашего Ве­личества за руками всех коллегиатов; но этот Вашего Величества указ Ромода- новским уничтожен и не только требуемого исполнения лишен, но, как не важный, прислан к нам обратно». Понятно, что поток жалоб аналогичного рода и непрекращающаяся ведомственная борьба волей-неволей отнимала у нового руководителя политического сыска, вынужденного отстаивать исклю­чительное положение вверенного ему органа, немало времени. Дело дошло до того, что в 1720 г. некий подьячий Орлов, крикнув «слово и дело государево». обвинил во взяточничестве дьяков Преображенского приказа и лично И. Ф. Ро- модановского. Хотя ведшая следствие Тайная канцелярия и признала полную необоснованность доноса, тем не менее очевидно, что при прежнем руководи­теле политического сыска подобного дела просто не могло бы возникнуть. Когда же Преображенский приказ был в конце концов упразднен, то от отца и сына Ромодаповских осталось в обшей сложности более семи тысяч дел. Наряду с Преображенским приказом И. Ф. Ромодановский наследует и зва­ния своего отца, и в том же 1718 г. Петр 1 дает ему титул князя-кесаря Вашего Величества, а при посещении им северной столицы в знак особого уважения царь лично встречает его за городом со свитой. Подобное уникальное положение закрепляется женитьбой И. Ф. Ромодановского на Анастасии Федоровне Салты­ковой, которая приходилась родной сестрой царице Прасковье Федоровне, жене брата Петра I царя Иоанна Алексеевича. От этого брака рождается 22 ноября 1701 г. единственная дочь Ромодановского — Екатерина Ивановна, умершая 20 мая 1791 г. Поддерживая начавшуюся с его отца традицию, Петр I часто посе­щает дом нового князя-кесаря, а в 1719 г. приглашает его на свой флагманский корабль, где принимает с исключительным почетом, салютуя И. Ф. Ромоданов- скому пятнадцатью пушечными выстрелами с каждого корабля флотилии. Ког­да затяжная война со Швецией в 1721 г. наконец закончилась Ништадтскнм миром, то, начиная празднования в честь этого события в Петербурге. Петр 14 сентября после благодарственного молебна в церкви св. Троицы «тотчас от­правился к князю Ромодановскому, как князю-кесарю, и объявил ему о заклю­ченном мире». Помимо дел политического сыска новый князь-кесарь при Пет­ре 1 с И мая 1719 г. по июль 1724 г. являлся главным начальником Москвы, ведавшим управлением старой столицей. Когда после смерти Петра I в 1725 г. правительницей становится его жена Екатерина I, И. Ф. Ромодановский сохраняет свое прежнее положение, но пе­рестает носить титул князя-кесаря, кажущегося неподобающим новой импе­ратрице, чьи права на русский престол были далеко не бесспорны. Взамен, по случаю свадьбы царевны Анны Петровны с голштинеким герцогом Карлом- Фридрихом, состоявшейся 21 мая 1725 г., И. Ф. Ромодановский производится в действительные тайные советники. Продолжая по-прежнему заведовать Пре­ображенским приказом, он считался с одной лишь императрицей, что законо­мерно вызывало жадобы Сената и других нижестоящих структур. Следует от­мстить, что под конец жизни И. Ф. Ромодановского, страдавшего «каменной болезнью», это руководство было уже чисто формальным, и с конца 1726 г. всеми делами в данном органе государственной безопасности заведует его по­мощник Л. И. Ушаков. Когда же тот в мае следующего года из-за перипетий политической борьбы попадает в опалу, то фактическое руководство Преобра­женского приказа переходит к секретарю С. Патокину, который и отчитывает­ся о ходе проводимых расследованnii перед Верховным тайным советом вместо тяжелобольного И. Ф. Ромодановского. 24 мая 1727 г. к расследованию поли­тических дел подключается Сенат: «т. е. первое, ежели кто за кем знает злое умышденье на здоровье Его Императорского Величества, второе об изменах, третье о возмущении и бунте, — о тех из ближних к С. -Петербургу Новгород­ской, Эстляндской, Лифляндской губерний доносить в Сенат, а из дальних губерний и провинций писать в Москву к действительному тайному советнику и генерал-губернатору князю Ромодановскому. а в Верховный Тайный Совет писать им о том для ведома немедленно». Для того чтобы ешс больше разгру­зить свое ведомство, глава Преображенского приказа 18 августа 1727 г. предло­жил все дела, не имеющие политическою характера, передать в Юстиц-колле­гию и впредь подобных дел больше не принимать. Несмотря на то что в последние годы руководство И. Ф. Ромодановского политическим сыском носило уже во многом номинальный характер, власть продолжает жаловать его. В 1726 г. Екатерина 1 жалует его орденом св. Андрея Первозванного, а когда после се смерти на престол в 1727 г. восходит Петр II. то на другой день Верховный тайный совет уведомляет И. Ф. Ромодановекого об оставлении его в звании генерал-губернатора Москвы и поручает привести жителей старой столицы к присяге новому государю. Указом Верховного тай­ного совета от 2 октября ему подчиняется московская полиция, а 31 октября ему предписывается построить в Москве три триумфальные арки ввиду приез­да в старую столицу Петра II для бракосочетания с Долгорукой. Бывший князь- кесарь устраивает царю великолепный прием, которым Петр 11 остается дово­лен. Еще летом 1727 г. он организует переезд в Москву бабки нынешнего царя, царицы Евдокии Федоровны, в монашестве Елены. Это были последние дела стареющего главы Преображенского приказа, которому новый царь своим ука­зом ог 4 апреля 1729 г. наконец даст отставку. Когда внук Петра I умер от осны. то на престол Российской империи вступила Анна Иоанновна, в 1730 г. пожа­ловавшая И. Ф. Ромодановскому звание сенатора. Однако тот был к этому времени уже настолько болен, что не смог даже прибыть в Сенат, и 15 марта того же года скончался. Литература: Петров А. Ромодановский Иван Федорович // Русский биогра­фический словарь. Т. 17. ТАЙНАЯ КАНЦЕЛЯРИЯ (1718-1726) ТОЛСТОЙ Петр Андреевич (1654 (по другим данным 1653) г. — 30 января (10 (февраля) (по другим данным 7 (18) февраля) 1729 г.. Соловецкий монас­тырь). В 1718—1726 гг. «министр» Тайной канцелярии. Этот знаменитый дворянский род ведет свое начало от «мужа честна» Инд- роса. выехавшего в 1353 г. в Чернигов «из неменкей земли» с двумя сыновьями и дружиною. Крестившись на Руси, он получает имя Леонтия. Его правнук Андрей Харитонович переселяется из Чернигова в Москву при великом князе Василии И (по другим данным — при Иване III) и получаст от нового сюзерена прозвище Толстого, ставшее фамилией для всех его потомков. Начало возвы­шения этого рода приходится на царствование Алексея Михайловича. Умер­ший в 1690 г. отец Петра Андреевича Андрей Васильевич Толстой в 1665— 1669 гг. был воеводой в Чернигове, за оборону этого города был пожалован в думные дворяне, а в 1682 г., уже при Софье, получаст чин окольничего и носит его до самой смерти, так и не получив высшего чина боярина. Он был женат на Марии Ильиничне Милославской, сестре первой жены наря Алексея Михай­ловича, что и предопределило позицию его сына в начавшейся схватке за масть. Родившийся в год воцарения Алексея Михайловича и в 1676 г. получивший «по отчеству» чин стольника, Петр Андреевич Толстой вместе со своим покро­вителем Иваном Милославским активно подготавливал стрелецкий бунт 1682 г., отнявший власть у малолетнего Петра и клана Нарышкиных и передавший ее царевне Софье и клану Милославских. Видевший его в эти дни Матвеев ото­звался о Петре Андреевиче и его брате Иване Андреевиче Толстых как о людях, «в уме зело острых и великого пронырства и мрачного зла втайне исполнен­ных». Спустя много лет похожую характеристику П. А. Толстому дал и сам Петр I: «Он очень способный человек, но, ведя с ним дело, надо держать за пазухой камень, чтобы выбить ему зубы, если он вздумает укусить». Не ограни­чиваясь участием в тайных ночных совещаниях со стрелецкими головами в те майские дни 1682 г., П. А. Толстой лично дал сигнал к началу сгреленкого бунта, проскакав верхом вместе с племянником Милославского по Стрелецкой слободе, громко крича, что Нарышкины задушили царевича Ивана Алексееви­ча. Как и было условлсно. стрельцы, уже заранее подготовившиеся и вооружив­шиеся. после этого сигнала бросились в Кремль и учинили там кровавую рас­праву над сторонниками Петра. Лично для себя от этого переворота П. Л. Тол­стой ничего нс получил и после смерти своего покровителя Милославского в 1685 г. отдаляется от сторонников Софьи. Этим, сам того не подозревая, он предохраняется от последствий падения регентши через четыре года. Хотя будущий руководитель Тайной канцелярии и не пострадай при очеред­ном перевороте 1698 г., давшем всю полноту власти молодому Петру, он прак­тически не имел никаких шансов сделать служебную карьеру при новом прави­теле. Маю того, что он принадлежат к столь ненавистному для сына Натальи Нарышкиной «семени Милославскпх», гак еще и своей ложью в 1682 г. поло­жил начало восстанию стрельцов, нанесшему неизгладимую психическую травму маленькому Петру. Этого царь нс забыл ему никогда. В этой связи весьма по­казателен эпизод, произошедший на одной из придворных попоек. П. Л. Тол­стой снял с головы парик, притворился пьяным и стал подслушивать речи собутыльников. Заметивший это Петр шлепнул его рукой по лысому черепу и сказал: Притворство, господин Толстой. Вслед за этим, обращаясь к окружающим, царь произнес: Эта голова ходила прежде за иною головою (Иваном Милославским), повисла — боюсь, чтоб не свалилась с плеч. Находчивый Толстой тотчас ответил своему повелителю: Не опасайтесь, шипе величество, она вам верна и на мне тверда; что было прежде — не то после, теперь и впредь. Рассмеявшийся Петр приказал налить Толстому большой штрафной кубок. В другой раз император так похвалил своего посла: «Голова, голова, кабы ты нс была так умна, я давно бы отрубить тебя велел». Как видим, Петр никогда не забыват о роли Толстого в страшных для себя событиях 1682 г. При подобном изначальном отношении монарха к себе /тя любого другого человека сделать в его царствование карьеру было бы попросту невозможно — но не для П. А. Тол­стого. Через другого своего родственника Апраксина он постепенно сближает­ся со сторонниками Петра I и в 1693 г. добивается своего назначения воеводой в Великий Устюг, управление которым он осуществлял два года. Когда в июле 1693 г. двадцатилетний царь проезжал через Устюг в Архангельск. П. А. Тол­стой устроил ему такую торжественную встречу, какую только мог, однако это­го оказалось явно маю, чтобы победить предубеждение против себя Петра. Стоит отмстить, что свои первые навыки ведения розыска будущий руководи­тель Тайной канцелярии получил во время своего воеводства в Устюге, где в 1693 г. «расспрашиват с пристрастием» церковного татя Москазсва: вздергивал его на дыбу, жег огнем и пытал расказснными клешами. В 1696 г. бывший воевода участвует во втором Азовском походе, однако и там ему не подворачи­вается возможность обратить на себя благосклонное внимание Петра. Между тем последний, отвоевав для России выход в Черное морс, активно начинает строить флот. Однако без опытных командиров закладывающиеся суда были бесполезными сооружениями, и уже в ноябре 1696 г. Петр своим указом отправляет 61 стольника учиться навигаторскому искусству, то есть уметь «владеть судном как в бою, так и в простом шествии. Тот, кто желал заслужить особую царскую милость, должен был сверх того овладеть искусством корабле­строения. По понятиям старой Московской Руси подобного рода путешествия считались делом исключительно трудным и опасным, не говоря уже про изуче­ние неведомых наук, а дтительная жизнь среди западных еретиков — явно незаслуженным наказанием. Поэтому подавляющее большинство будущих су­довых мастеров были посланы на Запад насильно, ибо за ослушание царский указ грозил лишением всех прав, земель и всего имущества. В огличие от них, 52-летний П. А. Толстой, бывший гораздо старше других учеников, понимат, что лишь изъявление желания изучать столь любимое Негром морское дело может в перспективе привести к прощению и царской милости. 28 февраля 1697 г. вместе с 38 стольниками он выехал па учебу в Венецию (остальные 22 человека направились в Англию). Путешествовал бывший устюжский вое­вода с комфортом, на своих лошадях и с большим числом дворовых. В Венеции он учился математике и морскому делу и даже несколько месяцев плавал по Адриатическому морю. Однако на ниве морского дела П. А. Толстой так и не преуспел, посвящая гораздо больше времени поездкам по Италии с нслыо ос­мотра местных достопримечательностей, в первую очередь церковных, чем учебе. За время своего проживания в стране он достаточно хорошо выучил итальянс­кий язык, и гораздо позднее камер-юнкер Берхгольц отзывался о нем так: «...это человек приветливый, приятный, хорошо говорит по-итальянски». Попутно у П. А. Толстого, бывшего пращуром великого русского писателя Льва Толстого, у первого is их роду прорезался литературный талант и он составил дневник своего путешествия по Италии, перевел на русский язык «Метаморфозы» Ови­дия. а впоследствии создал и обширное описание Турции. Хотя настоящим моряком П. А. Толстой так и не стал, однако близкое знакомство с итальянс­кой жизнью сделало из него западника и убежденного сторонника петровских реформ. В этом плане предпринятое путешествие, значительно расширившее его кругозор, ис пропало для стольника даром. Прожив в Италии полтора года, П. А. Толстой 25 октября 1698 г. получает предписание вернуться, и уже 27 ян­варя 1699 г. он ступил на родную земно. Поскольку судостроения он так и не изучил, да и кораблевождение знал отнюдь не блестяще, по возвращении бывший устюжский воевода на целых три гола оказался не у дел — одного знакомства с западным образом жизни оказа­лось недостаточно, чтобы заслужить милость недолюбливающего его царя. По­ложение круто меняется, когда в апреле 1702 г. уже немолодой тогда П. А. Тол­стой назначается первым постоянным русским послом в Константинополе, столице Турецкой империи. Пожалуй что в тот момент это был самый тяжелый и ответственный пост всей дипломатической службы нашего государства. Вступив в 1700 г. ради выхода к Балтийскому морю в исключительно опасную и затяж­ную войну со Швецией. Петр 1 жизненно нуждался в стабильном мире на южных границах России, поскольку войны на два фронта страна могла и не выдержать. Задача эта была исключительно непростая, поскольку за несколько лет до этого Петр I отвоевал у турок Азов и выход к Черному морю, считавший­ся Константинополем своим заповедным озером. Султан в конце концов сми­рился с этой потерей и по Константинопольскому договору 1700 г. признал переход крепости к России и отказ Москвы от ежегодных выплат крымскому хану. Однако тогда с турецким правительством был заключен не вечный мир. а всего лишь 30-лстнес перемирие, которое могло быть нарушено в любой мо­мент «партией войны» в Константинополе, непрестанно подстрекаемой к это­му лишившимся русской дани крымским ханом. Предотвращать нападение Турции на Русь и был послан П. А. Толстой, «зело острый» ум которого и явную способность к интригам были вынуждены признать лаже его враги. 29 ав­густа 1702 г. новый посол прибыл в Адрианополь, где в то время находился султан Мустафа И, и приступил к своим обязанностям. Поскольку продажность и крайняя корыстолюбивость турецкой админист­рации была великолепно известна всему свету, то на подкуп султанских санов­ников П. А. Толстому из казны выделяли двести тысяч червонцев. Недоброже­латели впоследствии утверждали, что значительную часть этой суммы посол присвоил, а узнав, что посольский секретарь собирается написать на него до­нос в Москву, отравил последнего, обвинив его в измене и секретных сноше­ниях с визирем. Признавая факт убийства, сам П. А. Толстой в своем донесе­нии писал, что лично налил яд в рюмку вина подьячему, чтобы предотвратить его переход в мусульманство. Так или иначе, но новому послу сразу же по прибытии на место пришлось пускать деньги в ход. Хитрый П. А. Толстой решил начать свою дипломатическую миссию с добровольной уплаты Турции что я прежде, когда король шведский был в великой силе, доносил о миролю­бии Порты, а теперь, когда шведы разбиты, сомневаюсь! Причина моему со­мнению та: турки видят, что царское величество теперь победитель сильного народа шведского и желает вскоре устроить все по своему желанию в Польше, а потом, не имея уже никакого препятствия, может начать войну и с нами, турками. Так они думают, и отнюдь нс верят, чтоб его величество нс начал с ними войны, когда будет от других войн свободен». Однако в действительности Петр 1 не хотел войны, и все русские требования сводились к выдаче изменни­ка Мазепы. Ссылаясь на Коран, турецкое правительство ответило решитель­ным отказом, однако предатель вскоре умер, и вопрос этот оказался исчерпан­ным. П. А. Толстому вновь пришлось покупать для России мир, и единствен­ное отличие состояло в том, что мир на этот раз был оплачен нс русским золотом, а трофейными шведскими деньгами, захваченными иод Полтавой. Оставались и прежние затруднения, связанные с текучкой кадров в турецком правитель­стве: «Воистину зело убыточны частые их перемены, понеже всякому везирю и кегае его (помощнику. — Авт.) посылаю дари немалые, и проходят оне напрас­но, а не посылать невозможно, понеже такой есть обычай, и так чинят все прочие послы». Однако П. Л. Толстой в очередной раз справился со своей задачей и уже в январе 1710 султан Ахмед 111 дает ему аудиенцию и торжествен­но вручает ратификационную грамоту, подтверждающую Константинопольс­кий договор 1700 года. Однако находившийся на территории Турции шведский король не думал сдаваться. Забрав себе золото, вывезенное Мазепой, сделав крупные займы в Голштинии, в английской Левантийской компании, и одолжив у самих чурок полмиллиона талеров, Карл XII сумел перекупить турецких чиновников. Пре­жний визирь Али-паша оказался смешен под тем предлогом, что он был под­куплен П. А. Толстым и под его влиянием изменил повелителю правоверных в пользу России. Занявший его место Нуман-паша демонстративно потребо­вал от России согласия на возвращение шведского короля к себе на родину через территорию Польши в сопровождении 50 тысяч турецких солдат. Одна­ко новый визирь показался «партии войны» недостаточно агрссссивен и че­рез два месяца был заменен на Балтаджи Мехмед-пашу, значительно превос­ходившего всех своих предшественников по ненависти к России и симпатии к Карлу XII. Несмотря на все попытки Петра I и его посла сохранить мир. Великий диван на своем совещании у султана высказывается за разрыв отно­шений с Россией, которой Турецкая империя 20 ноября 1710 г. официально объявляет войну. Когда решение о войне было принято, турки дополнили его актом, до которого обычно не опускались даже гораздо более дикие и варвар­ские племена — арестом и заточением вражеского посла. Поправ все между­народные нормы, делающие фигуру посла неприкосновенной, османы через неделю после объявления войны разграбили резиденцию П. А. Толстого, а его самого посадили на старую клячу и через весь город провезли в знамени­тую тюрьму Пикуле или, как ее еще называли, Семибашенный замок. В этом узилише русский дипломат просидел почти полтора года вплоть до заключе­ния мира 5 апреля 1712 г. Вот как сам П. А. Толстой описывает свое заточе­ние: «Ныне, возымев время, дерзновенно доношу мое страдание и разорение: когда турки посадили меня в заточение, тогда дом мой конечно разграбили, и вещи все растащили, малое нечто ко мне прислали в тюрьму, и то все пере­порченное, а меня приведши в Семибашенную фортецию. посадили прежде под башню в глубокую земляную темницу, зело мрачную и смрадную, из ко­торой последним, что имел, избавился, и был заключен в одной малой избе семнадцать месяцев, из того числа лежал болен от нестерпимого страдания семь месяцев, и не мог упросить, чтоб хотя единожды прислали ко мне докто­ра посмотреть меня, но без всякого призрения был оставлен, и что имел и последнее все иждивил, покупая тайно лекарства чрез многие руки, к тому же на всякий день угрожали мучением и пытками, спрашивая, кому министрам и сколько давал денег за содержание покоя». Сама эта война оказалась для России крайне неудачной, и возглавляемая самим Петром I немногочисленная русская армия оказалась на Пруте в окру­жении превосходящих ее турецких войск. Царь был вынужден пойти на мир любой ценой и, по подписанному на Пруте трактату, Россия обязывалась вер­нуть Турции Лзов, разорить Таганрог и Каменный Затон, не вмешиваться в польские дела и не держать там войска. Отдельным пунктом в мирном догово­ре значился отказ Москвы от содержания в Константинополе постоянного дип­ломатического представительства — так турки по достоинству оценили дея­тельность в собственной столице умного и ловкого П. А. Толстого и стреми­лись па будущее избавиться от подобных послов. Освобожденный из Семибашснного замка русский дипломат, чуть не умерший в турецком застен­ке, умоляет канцлера Головкина, чтобы царь наконец «умилосердился надо мною и повелел бы меня из сего преисподнего тартара свободить по девятилет­нем моем страдании». Петр, понимая, через что пришлось пройти его послу, дает наконец согласие на его отъезд, но воспользоваться немедленно этим раз­решением дипломат не успел. Ссылаясь на то, что Петр 1 не исполнил условий мирного договора по выво­ду своих войск из Польши, Турция 31 октября 1712 г. во второй раз объявляет России войну. П. А. Толстого опять арестовывают и сажают в Семибашенный замок, правда, на этот раз не одного, а в компании с присланными царем Шафировым и Шереметевым. Новое заключение длилось на этот раз пять ме­сяцев. Султан, видя, что на этот раз Россия основательно готовится к войне на юге. не решился идти на вооруженный конфликт и в марте 1713 г. возобновля­ет мирные переговоры. Для ведения их русских дипломатов освобождают из константинопольской тюрьмы и перевозят в Адрианополь. Турецкое прави­тельство предъявляет им ультимативные требования: Россия должна фактичес­ки отказаться от Украины и поселить там беглых приверженцев Мазепы, а также возобновить выплату дани крымскому хану. Русские послы отвергают эти унизительные для своей страны требования. Их положение чрезвычайно осложняется тем, что канцлер Головкин весьма плохо относился к Шафирову и в этот ответственный момент оставил русских дипломатов в Турции безо всяких инструкций. Впоследствии Шафиров жаловался на канцлера Екатери­не: «Мы новый договор о мире постановили; однако же в том обретаюсь в великой печали, что сие принужден учинить, не получа нового указа, понеже тому с 8 месяцев, как ни единой строки от двора вашего ни от кого писем не имели. Того ради прошу о всемилостивейшем предстатсльствс ко государю, дабы того за г нев не изволил принять, что я не смел сего случая пропустить и сей мир заключил...» Таким образом, Шафиров и Толстой были вынуждены абсолютно самостоятельно вести эти тяжелые переговоры, на свой страх и риск, отвергая или принимая условия турецкой стороны. Тем не менее новый мир­ный договор «по многим трудностям и поистине страхом смертельным» был наконец заключен 13 июня 1712 г., и Петр, ознакомившись с его условиями, одобрил результат напряженной работы своих дипломатов. Тяжелая двенадца­тилетняя служба Отечеству в турецкой столице для П. А. Толстого после этого закончилась, и он смог наконец вернуться на Родину. Его богатый дипломатический опыт был немедленно востребован, и по при­езде в Петербург П. А. Толстой назначается членом совета по иностранным делам — «тайного чужестранных дел коллегиума». Он принимает большое уча­стие в выработке внешней политики России, и в 1715 г. удостаивается чина тайного советника и начинает зваться «министром тайного чужестранных дел коллегия». В июле того же гола он ведет переговоры с Данией о занятии рус­скими войсками острова Рюген, необходимом для быстрейшего окончания Северной войны. В 1716—1717 гг. он сопровождает Петра I в его новой поездке проницательный П. Л. Толстой питал какие-либо иллюзии относительно цар­ской милости, и таким образом он сознательно выманивал Алексея в Россию на верную смерть. Действуя так, он изо всех сил старался выслужиться не толь­ко перед Петром I, но и перед его новой женой Екатериной, которая, стремясь расчистить дорогу к престолу для своего собственного потомства, ненавидела пасынка. Касаясь распространенных обвинений П. А. Толстого в том, что он в угоду мачехе намеренно вел Алексея к гибели, Н. П. Павлов-Сильванский от­мечает: «В государственном архиве сохранились, однако, письма Толстого к Екатерине но делу Алексея Петровича, которые рисуют его отношение к этому делу в очень неблаговидном свете и показывают, что он из угодливости не только перед Петром I, но и перед Екатериною, способен был на нечто, подоб­ное тому, в чем его обвиняют». Уговорив наконец 3 октября 1717 г. Алексея вернуться к отцу, П. Л. Толстой немедленно извещает государя о своем успехе: «Царевич Алексей Петрович изволил нам сего дня объявить свое намерение, оставя все прежние противле­ния, повинуется указу и к вам едет безпрекословно с нами». Одновременно с этим дипломат неофициально извещает Екатерину, упрашивая ее поспособ­ствовать в получении награды: «Сим моим всеподданнейшим дерзаю вашему величеству донести, что государь царевич Алексей Петрович, оставя противно­сти, намерился в Санкт-Питербурх ехать и уже из Неаполя сего нижеписанно- го числа (14 октября 1717 г.) выехал... Свидетельствуюся, государыня, живым Богом, что со всякою прилежною верностью неусыпно трудился привести оное дело к доброму окончанию, что с помощью Всемогущества и сделалось. Того ради ваше величество всенижайше прошу, благоволи, всемилостивая госуда­рыня, сей мой труд и верность милостиво принять и его царскому величеству о мне предстательствовать, дабы и его величество сию мою рабскую верность благоволил милостиво принять». Путь на родину лежал через Вену, где уже была запланирована прощальная встреча царевича с австрийским императо­ром. Учитывая. что в ее ходе колеблющийся царевич мог переменить решение, хитроумный П. А. Толстой от этой аудиенции уклонился под тем предлогом, что наследник русского престола «не имел приличного экипажа и в таком гряз­ном виде после путешествия не смел представиться ко двору». Спешно переме­нив лошадей в австрийской столице, дипломат благополучно прибыл в Россию и 31 января 1718 г. передал сына отцу. Обещавший простить сына, Петр I нс думал держать своего слова и вскоре после его возвращения начал расследование обстоятельств побега. Для розыска по делу царевича Алексея быстро создается чрезвычайный следственный орган — Тайная канцелярия, во главе которой царь ставит продемонстрировавшего свое умение и верность П. А. Толстою. Уже 4 февраля Петр I диктует ему «пункты» для первого допроса сына. Под непосредственным руководством царя и во взаимодействии с другими «министрами» Тайной канцелярии П. А. Толстой быстро и исчерпывающе проводит расследование, не останавливаясь даже пе­ред пытками бывшего наследника престола. Среди потомков Толстого сохра­нилось предание, что, страдая на дыбе, Алексей проклял самого П. А. Толстою и весь его род до двадцать пятого колена. Поведение царского эмиссара произ­вело отталкивающее впечатление и на часть других участников этой драмы. Так, например, привлеченный по этому делу Иван Нарышкин П. А. Толстого «называл Иудою, он-де царевича обманул и выманил». Однако благодаря сво­ему участию в деле Алексея бывший приверженец Милославских наконец до­бился царских милостей, которых он так давно жаждал, и вошел в ближний круг сподвижников Петра. Наградой за жизнь царевича ему стал чин действи­тельного статского советника, орден св. Андрея Первозванного и деревня в Переяславском уезде. В своем указе от 13 декабря 1718 г. Петр I особо подчер­кивал, что этими наградами П. А. Толстой жалуется «за показанную так, вели­кую службу нс только мне, но паче ко всему отечеству в приведении по рожде­нию сына моего, а по делу злодея и губителя отца и отечества». Нечего и гово­рить, что он оказался в числе тех людей, которые высказались за смертный приговор Алексею по материалам проведенного им расследования. Как уже отмечалось. Тайная канцелярия первоначально создавалась Петром как временное учреждение, однако потребность иметь у себя под рукой орган политического сыска сделало се постоянной. Едва успели похоронить тело каз­ненного Алексея, как царь 8 августа 1718 г. с борта корабля у мыса Гангут пишет П. А. Толстому: «Мой господин! Понеже явились в краже магазейнов ниже именованные, того ради, сыскав их, возьми за караул». Следствие по указанному ниже в письме списку предполагаемых воров вылилось в громкое Рсвсльскос адмиралтейское дело, закончившееся суровыми приговорами для виновных. Однако наряду с действительными важными государственными пре­ступлениями Тайной канцелярии подчас приходилось рассматривать и немало надуманных дел. Одним из них стало дело крестьянина Максима Антонова. Во время празднования в северной столице двенадцатой годовщины победы под Полтавой крестьянин изрядно выпил и решил лично засвидетельствовать свое почтению царю, который лично маршировал во главе полков. Проскочив через цепь солдат, сдерживавших напор толпы, Антонов выскочил на плошаль и успел отвесить Петру несколько поклонов. Когда солдаты начали оттаскивать чуть не сорвавшего парадный марш мужика в сторону, тот начал драку. На беду у Антонова на поясе висел небольшой нож с костяной ручкой, и потому дерз­кого злоумышленника, хотевшего зарезать царя, крепко связали и отвезли в Петропавловскую крепость. Под жестокими пытками крестьянин твердил одно и то же — был пьян, хотел поклониться царю-батюшке, а нож всегда носит на поясе, чтобы резать хлеб. Ничего нс добившись от подозреваемого, Тайная канцелярия арестовала всех работавших вместе с Антоновым мужиков и пыта­ла их целую неделю. Хотя никакого злого умысла в действиях пьяницы найти так и не удалось, ему тем не менее был вынесен следующий приговор: «Крес­тьянина Максима Антонова за то, что к высокой особе Его Царского величе­ства подходил нс обычно, послать в Сибирь и быть ему там при работах госуда­ревых до его смерти неотлучно». Хотя все «министры» Тайной канцелярии были между собой формально равны, П. А. Толстой играл среди них явно лидирующую роль. Остальные трое коллег как правило доводили до него свое мнение по тем или иным делам и, признавая его негласное первенство, испрашивали если нс его прямого одоб­рения собственным действиям, то во всяком случае согласия хитрого диплома­та. С учетом присущего ему стиля руководства, вскоре проявившегося на го­раздо более высоком посту, в этом нет ничего удивительного. Описывая поло­жение дел в русской элите после смерти Петра I, французский посол Кампредон в своем письме 13 февраля 1725 г. сообщал: «Толстой кажется доверенным министром Екатерины. Это — человек ловкий, способный, опытный. Он каж­дый вечер видится с государыней. Он — правая рука се. Это умнейшая голова в России; нс домогаясь никакого преимущества перед своими товарищами, он умеет со всей ловкостью хитрого политика соединить их на все, о чем тайно соглашается с императрицею». Хотя подобным образом «умнейшая голова» без труда руководил Тайной канцелярией, при случае оказывая решающее шшяние на исход того или иного дела, тем нс менее в глубине души П. А. Толстой, по всей видимости, тяготился возложенными па него Петром I слсдственно-пала- ческими обязанностями. Нс решаясь прямо отказаться от этой должности, он в 1724 г. убеждает царя распорядиться больше не присылать новые дела в Тай­ную канцелярию, а имеющиеся дела сдать в Сенат. Процесс передачи докумен­тации о государственных преступлениях идет медленно, и в феврале того же года П. А. Толстой торопит своего товарища по службе Ушакова: «Об отсылке дел в Сенат я уповаю, что вы, мой государь, потрудитесь скоряйше от той тягости свободить меня и себя... а ежели за безсчастие наше скоро канцелярия наша с пас не сымется. то, мнится мне, не безопасно нам будет оного (одного оставшегося дела) не следовать». Однако при Петре эта попытка дипломата сбросить со своих плеч эту опостылеви^ю «тягость» гак п не удалась, п свой замысел П. А. Толстой смог осуществить лишь в правление Екатерины 1. Пользу­ясь своим возросшим влиянием, он в мае 1726 г. убедил императрицу упразд­нить этот орган политического сыска. Что касается остальных сторон деятельности П. А. Толстого, то 15 декабря 1717 г. царь назначает его президентом Коммерц-коллегин. С учетом того, ка­кое огромное значение Петр придавал развитию торговли, это было еще одним свидетельством монаршего доверия и очередной наградой за возвращение из- за границы царевича Алексея. Этим важным ведомством он руководит до 1721 г. Не оставляет «умнейшая голова» и дипломатическое поприще. Когда в начале 1719 г. царю становится известно, что между Пруссией и враждебной России Англией идет интенсивный процесс сближения, который должен увенчаться официальным договором, то на помощь русскому послу в Берлине графу А. Го­ловкину Петр I отправляет П. А. Толстого. Хотя он ведет с прусским руковод­ством затяжные переговоры до октября того же года, на этот раз усилия «умней­шей головы» не увенчались успехом, и англо-прусский договор был все-таки заключен. Эта частная неудача не влияет на отношение царя к П. А. Толстому, который в 1721 г. сопровождает царя в его поездке в Ригу, а на следующий год — в персидском походе. Во время этой последней войны Петра I «умней­шая голова» является начальником походной дипломатической канцелярии, через которую в 1722 г. проходят все доклады коллегии иностранных дел. Когда Петр I возвращается в столицу после похода, то П. А. Толстой еще некоторое время остается в Астрахани для переговоров с Персией и Турцией, а в мае 1723 г. направляется в Москву для подготовки церемонии официального ко­ронования Екатерины I в старой столице. Во время этой торжественной про­цедуры, состоявшейся 7 мая 1724 г., старый дипломат выполнял роль верхов­ного маршала, и за успешное проведение коронования на следующий день ему был пожалован графский титул собственноручной запиской Петра 1: «объя­вить тайному действительному советнику Толстому надание графства и наслед­никам его». Когда в январе следующего года император умирает, не успев назвать пре­емника, то П. А. Толстой вместе с А. Д. Меншиковым энергично содействуют переходу власти к Екатерине I. Особенно старалась «умная голова», великолеп­но понимавшая, что если престол перейдет к Петру II, внуку покойного импе­ратора и сыну погубленного им царевича Алексея, то она имеет все шансы слететь с плеч. В начале царствования новой императрицы граф, как мы виде­ли из процитированного выше письма французскою посла, первоначально пользовался большим влиянием, и именно ему приписывают идею образова­ния Верховного тайного совета, созданного указом Екатерины 1 от 8 февраля 1726 г. Этот новый орган состоял из представителей новой и старой знати и фактически решал все важнейшие государственные дела. П. А. Толстой входил в нею наряду с шеегью другими его членами. Однако в конце царствования Екатерины I преобладающее влияние на нее получает Ментиков, в результате чего политический вес бывшего дипломата резко убывает, и он уже почти не ходит с докладами к императрице. Видя, что государыня скоро умрет и престол тогда неизбежно достанется Петру II, Меншиков, чтобы обеспечить свое буду­щее, задумал женить наследника на своей дочери и добился согласия Екатери­ны I на этот брак. Однако против этого плана изо всех сил восстал П. А. Тол­стой. видевший в сыне царевича Алексея для себя смертельную угрозу. Он чуть было не расстроил этот брак, а в качестве наследницы престола прозорливо выдвинул кандидатуру цесаревны Елизаветы, дочери Петра I. Елизавета Пет­ровна действительно в конечном итоге станет императрицей, однако произой­дет это лишь в 1741 г. Тогда же, в марте 1727 г., план Г1. А. Толстого потерпел этого органа государственной безопасности нс дошедшим до нашего времени указом Екатерины I. Во всяком случае, когда на следующий год Л. И. Ушакова постигла опала, то он в своем «доношен и и» Верховному тайному совету от 8 мая 1727 г. писал: «...по именному блаженным и вечнодостойныя памяти Ея Императорского Величества указу ведал я Преображенскую канцелярию; а ныне по указу отправлен в Ревель к команде генерал-лейтенанта Бона; и оную кан­целярию кому указом поведено будет ведать? Генерал лейтенант Ушаков». Дей­ствительно, Преображенским приказом ему руководить довелось недолго, по­скольку наряду с другими своими коллегами по Тайной канцелярии был втянут П. А. Толстым в интригу против А. Д. Меншикова. В мае 1727 г. А. И. Ушаков был арестован по этому делу, обвинен в том, что «знав о злоумышлении, не донес о том», но, в отличие от других участников, отделался крайне легко — не был сослан с лишением всех чинов в Соловки или Сибирь, а в звании генерал- лейтенанта отправлен в Ревель. Причастность, хотя и косвенная, к попытке воспрепятствовать восшествию на престол Петра (I делала невозможной успешную карьеру при этом монархе, но его царствование было непродолжительно, и уже при новой государыне звезда Ушакова засияла чрезвычайно ярко. Когда в 1730 г. в столичной элите происходило политическое брожение и различные группировки аристократии и дворянства составляли и подписывали разнообразные проекты об ограничении монархии, что на краткий миг и было закреплено в кондициях Верховного тайного совета, подписанных Анной Иоан- новной при избрании на царство, А. И. Ушаков держался в тени и подписывал только те проекты, которые призывали к восстановлению самодержавия в пол­ном объеме. Когда это произошло и новая императрица разорвала подписан­ные ею же кондиции, лояльность бывшего «министра» Тайной канцелярии была замечена и отмечена. На А. И. Ушакова посыпался дождь наград: в марте 1730 г. ему возвращается звание сенатора, в апреле того же года он производится в генерал-аншефы, а в 1733 г. — в подполковники лейб-гвардии Семеновского полка. Однако самым главным было то, что в его руки вновь возвращается ре­альная власть в сфере политического сыска. Укрепившись па престоле, Анна Иоанновна поспешила ликвидировать Верховный тайный совет, а политиче­ские дела изъяла из ведения Сената и передала дли расследования во вновь создаваемый особый орган, во главу которого был поставлен вернувшийся ко двору А. И. Ушаков — лучшей кандидатуры на эту ответственную роль новая императрица при всем желании не смогла бы найти. Через десять дней после этого принципиального решения, 6 апреля 1731 г., новому ведомству было присвоено название Канцелярии тайных розыскных дел, а по своему право­вому статусу она была официально приравнена к коллегиям. Однако благода­ря тому, что А. И. Ушаков получил право личного доклада новой государыне, возглавляемая им структура полностью вышла из-под контроля Сената, кото­рому подчинялись коллегии, и действовала пол непосредственным руковод­ством Анны Иоанновны и ее ближайшего окружения, в первую очередь пе­чально известного фаворита Бирона. Естественно, свой самый первый удар новая императрица направила против тех членов Верховного тайного совета, которые чуть было не лишили ее полноты самодержавной власти. Это были представители знатных аристократических родов Голицыных и Долгоруких. Первым пострадал В. J1. Долгорукий, который в 1730 г. был сослан в Соловец­кий монастырь, а в 1739 г. казнен. Затем настала очередь его родственника фельдмаршала В. В. Долгорукого, который был обвинен в неодобрительном отзыве о новой государыне в домашнем разговоре. Розыск вел уже А. И. Уша­ков, и на основании материалов сфабрикованного им в угоду Анне Иоанновне дела официальный манифест так формулировал вину опального аристократа: «Бывший фельдмаршал князь Василий Долгорукий, который, презри Нашу к себе многую милость и свою присяжную должность, дерзнул нс токмо Наши государству полезные учреждения непристойным образом толковать, по и соб­ственную Нашу Императорскую персону поносительными словами оскорблять, в чем по следствию дела изобличен». За действительные или мнимые слова в адрес императрицы фельдмаршал был в 1731 г. арестован и заключен в 111лис- сельбургскую крепость, в 1737 г. — сослан в Ивангород, а ешс через два года заточен в уже известный нам Соловецкий монастырь. М. М. Голицын подвергся опале сразу по воцарении Анны Иоанновны, но ему повехто умереть своей смертью в 1730 г. Его родной брат Д. М. Голицын, истинный идеолог и организатор заговора «верховников», был обвинен в слу­жебных злоупотреблениях и привлечен к суду в 1736 г. Предъявленные главному врагу императрицы обвинения были сформулированы весьма туманно: «Отгова­ривался всегда болезнию, не хотя Нам и государству по должности своей слу­жить; положенных на него дел не отправлял, а вместо того, против присяги, указы Наши противным образом толковал и всячески правду испровсргать ста­рался, от которых его, князь Дмитриевых, вымышленных коварсгв явились мно­гие обмануты...» Формально за это, а фактически за попытку ограничить само­державие, Д. М. Голицын был приговорен к смертной казни, замененной зато­чением в Шлисссльбургской крепости, где старый князь вскоре и скончался. Князей Долгоруких А. И. Ушаков судил совместно с другими доверенными лицами Анны Иоанновны, в среде которых был и А. П. Волынский. Вскоре начальник Канцелярии тайных розыскных дел пытал уже своего бывшего кол­легу по этому процессу, попытавшегося положить конец немецкому засилью при дворе. Изъятые у него при обыске черновики документов свидетельствова- ли о новом замысле ограничить самодержавную власть, а его единомышленни­ки под пыткой «засвидетельствовали» стремление А. П. Волынского узурпиро­вать русский трон — последнее обвинение, судя по всему, А. И. Ушакову под­сказал всемогущий фаворит Бирон. Глава Канцелярии тайных розыскных дел постарался вытянуть признание и у главного обвиняемого: «23 мая (1740 г.) Волынского подвергли в застенке Тайной канцелярии пытке, но и с дыбы он отрицал намерение провозгласить себя государем. Хотя Волынскому дано было только 8 ударов и пытка его продолжалась полчаса, но Ушаков так постарался прикрутить Артемия Петровича, что правая рука у него была вывихнута из пле­чевой кости, и с тех пор он уже не мог подписывать своих показаний». Чтобы главный враг немецкой партии ничего не смог выкрикнуть напоследок с эшафо­та, перед казнью предусмотрительный А. И. Ушаков распорядился вырезать А. П. Волынскому язык. Стоит отметить, что это была далеко не единственная попытка положить конец ненавистному немецкому засилью в стране — так. например, канцлер и кабинет-министр князь А. М. Черкасский поспешил лич­но донести о доверившихся ему офицерах Семеновскою полка, собравшихся выступить против Бирона. Всею же за десятилетнее владычество ненавистного временщика Анны Иоанновны через Канцелярию тайных розыскных дел про­шло 10 512 арестованных, 820 из которых было приговорено к ссылке в Си­бирь. В страшное ведомство А. И. Ушакова попадали не только настоящие враги императрицы и Бирона, но и люди, стремившиеся облегчить жизнь своего на­рода. В 1732 г. был арестован «распоп» Савва Дугин, потребовавший, чтобы Анна Иоанновна прочла его «тетради», в которых архиерей и священники об­личались за жадность, пьянство и сквернословие. 11омимо этою расстрига «дер­знул донесть в какой бедности и гонении и непостоянстве и во грссех и в небрежении указов и повелений находитца Россия» и даже осмелился предло­жить конкретные пути облегчения народной доли — снизить подушную подать до 50 копеек, не взимать ее со стариков и младенцев, а также отменить телесные наказания. За всс это Савва Дугин после проведенного следствия был казнен в столице на Сытном рынке в апреле 1732 г. «Книга о поступивших колодни­ках» за это же время дает любопытные данные о социальном положении лиц. попавших в Канцелярию тайных розыскных дел во второй год ее существова­ния: среди арестованных 272 человек из тех, у кого указаны профессия или социальная принадлежность, большую часть составляют военные (71 человек, или 26,1 %), вслед за ними идут мелкие чиновники (43 человека, или 15,8 %), низшее духовенство (28 человек, или 10,3 %) и крестьяне (12 человек). Подоб­ный социальный состав попавших в застспок лиц объясняется тем, что массо­вые народные движения были жестоко подавлены еще при Петре I и теперь власть обратила свое пристальное внимание на армейскую среду, откуда скорее всего могла исходить угроза дворцового переворота. Влюбленный в свое пы­точное ремесло, А. И. Ушаков относился к своей работе не за страх, а за со­весть, посвящая этому все время. Бантыш-Каменский так характеризовал главу органа политического сыска: «Управляя Тайной канцелярией, он производил жесточайшие истязания; но в обществах отличался очаровательным обхожде­нием и владел особенным даром выведывать образ мыслей собеседников». Лаже в свободное от работы время он ни на миг не забывал о своих обязанностях, о чем свидетельствует один эпизод с его знакомой. 3 июня 1735 г. Степанида Соловьева гостила у А. И. Ушакова и за обедом пожаловалась на своего зятя Василия Степанова. По словам баронессы выходило, что зять се разорил и ограбил и вообще крайне нехороший человек. По ходу разговора гостья обмол­вилась, что у себя дома ее зять хранит какое-то важное письмо. Гостеприим­ный хозяин немедленно насторожился и сразу же спросил: «По двум ли пер­вым пунктам?» Хотя гостья н уклонилась от ответа на этот вопрос, Канцелярия тайных розыскных дел быстро завела на Соловьеву и ее зятя дело. За страшным руководителем застенка закрепилась такая репутация, что одно его имя застав­ляло трепетать каждого, притом нс только русских подданных, по и пользовав­шихся дипломатической неприкосновенностью иностранных послов. «Он, Шетардий, — докладывали в 1744 г. члены комиссии по выдворению из России французского дипломата, — коль скоро генерала Ушакова увидел, то он в лице переменился». Когда Анна Иоанновна в 1740 г. наконец умерла, завешав рус­ский престол младенцу Иоанну Антоновичу, регентом при котором она назна­чила своего любимца Бирона, то в последовавшей за этим череде государствен­ных переворотов А. И. Ушаков демонстрирует чудо политической выживаемо­сти. Первоначально по старой памяти он поддерживает фаворита Бирона. Стоило во время присяги в 1740 г. поручику Петру Ханыкову пожаловаться сержанту Ивану Алфимову: «Что де мы зделали, что государева отца и мать оставили... а отдали де все государство какому человеку регенту, что де он за человек?», да после этого еще легкомысленно предположить: «А я б де гренадерам только сказал, то б де все за мною пошли о том спорить, что де они меня любят», как он немедленно оказался в Канцелярии тайных розыскных дел. Однако в злове­щее ведомство А. И. Ушакова попадала только мелкая сошка типа поручика, в то время как фельдмаршал Миних всего через месяц без особого труда сверг ненавистного временщика и провозгласил регентшей Анну Леопольдовну. Чтобы придать военному перевороту вид хотя какой-то законности, победитель при­казал А. И. Ушакову добыть необходимые сведения о заговоре Бирона. Застен­ки Канцелярии тайных розыскных дел быстро заполнились курляндцами, глав­ными из которых были сам бывший фаворит и его двоюродный брат, пристро­енный своим влиятельным родственником в капитаны Преображенского полка, им было предъявлено обвинение в том. что они хотели отравить Иоанна Анто­новича, обвинить в его смерти Анну Леопольдовну, заточив се после этого в монастырь, а затем, опираясь на войска, провозгласить Бирона российским императором. В первую очередь следователи принялись за двоюродного брата Бирона. Поскольку им было приказано костей ему не ломать и на руках и на лице знаков также нс оставлять, то А. И. Ушакову пришлось прибегнуть к бо­лее изощренной пытке. На теле у допрашиваемого стали вырезать маленькие квадраты, сдирать с них кожу и сыпать на них соль. Когда «шашечки» нс по­могли, курляндца начали «смолить» — лить на открытые раны кипящую смолу. Несмотря на все эти пытки, признания в злодейском заговоре от бывшего Преображенского капитана вырвать не удалось. Другой курляндец во время пыток сделал необходимые признания, попутно оговорив князя С. Путятина, одного из наиболее известных вельмож того времени. Князя немедленно схва­тили и начали жестоко пытать, однако за того заступилась влиятельная родня. Дело в конечном итоге кончилось тем. что Бирона приговорили к смертной казни, замененной ссылкой в Пелым, а неуемное рвение членов Канцелярии тайных розыскных дел сделать мнимый заговор как можно более масштабным и обвинить в участии в нем как можно больше людей было пресечено самим Минихом, обругавшим следователей и велевшим им «прекратить болванскос занятие, от коего но Российскому государству смута сесгся». Несмотря на это, рвение главы заплечного ведомства было по достоинству оценено новой регент­шей, наградившей А. И. Ушакова орденом св. Андрея Первозванного. Курляндское засилье при русском дворе сменилось брауншвейгеким, созда­вая питательную среду для недовольства. Дело кончилось тем, что в ноябре 1741 г. гвардия произвела переворот и возвела на престол Елизавету Петровну. Малолетний император Иоанн Антонович вместе с родителями и игравшими главную роль при дворе Анны Леопольдовны Минихом и Остермаиом были арестованы. Когда дочь Петра была еше не у власти, А. И. Ушаков отказался примкнуть к поддерживающей ее партии, однако когда переворот в ее пользу произошел, то сумел сохранить и свой пост, и свое влиятельное положение при дворе. В то время, когда все видные представители прежней элиты были сосла­ны, или, в лучшем случае, лишены прежних мест, глава Канцелярии тайных розыскных дел сохраняет пожалованный ему Анной Леопольдовной орден и попадает в 1741 г. в обновленные! состав Сената. Незадолго перед тем он доп­рашивал по воле Миниха Бирона, якобы хотевшего извести Иоанна Антонови­ча, а теперь расследует новое дело — «О злоумышлениях былого фельдмаршала фон Миниха на здоровье принца Иоанна Антоновича, герцога Браун швей гско- го», ведя попутно и сшс одно — «О происках былого канцлера графа Остсрма- на»>. Оба руководителя предыдущего переворота были объявлены врагами Оте­чества и в свой черед отправлены в ссылку. Наряду с крупными политически­ми фигурами Канцелярии тайных розыскных дел приходилось разбираться и с некоторыми из победителей, опьяненных чередой военных переворотов п чув­ствующих свою полную вседозволенность. Так, подвыпивший дсвятнадцати- летннй сержант Невского полка А. Ярославцев, гуляя с приятелем и дамой легкого поведения, не захотел в центре Петербурга уступить дорогу карсте са­мой Елизаветы. «То дс мы и сами, с порутчиком Зслхом тем ездовым кричали "сами де поди" и бранили rex ездовых и кто из генералов и из придворных ехали, матерно, и о той их брани изволила услышать ее императорское величе­ство». Ореол величия и неприкосновенности носителя верховной власти в гла­зах части военных был уже в значительной степени размыт, и па все попреки и увещевания свиты императрицы сержант ответил: «Экая де великая диковин­ка, что выбранили де мы генерала или ездовых. И сама де государыня такой же человек, как и я, только де тем преимущество имеет, что царствует». Захваченная силой оружия власть дочери Петра 1 на первых порах не была особо стабильна. Соблазн в очередной раз произвести переворот был велик, людей, обделенных чинами и наградами, готовых принять в нем участие хвата­ло. так что без работы Канцелярия тайных розыскных дел не сидела. Предлог для нового переворота был более чем удобный — малолетний «законный» им­ператор Иоанн Антонович, лишенный новой правительницей трона и свобо­ды. Уже летом 1742 г. Преображенский прапорщик Петр Квашнин, камер- лакей Александр Турчанинов и измайловский сержант Иван Сидоров рассчи­тывали собрать «партию человек в триста или и больше, и с тою бы партиен) идти во дворец и государыню императрицу свергнуть с престола, а приица раненых солдат и устраивать суда для сплава артиллерийских орудий по Днеп­ру и Двине. Одновременно с этим Петр I, который даже в самые напряженные моменты думал о будущих задачах, поручает ему изучить возможность соедине­ния обеих этих рек между собой и рекой Ловатью каналами. Следует отметить, что проектирование и строительство каналов становится второй специальнос­тью Г. Г. Скорнякова-Писарева в петровскую эпоху. На следующий месяц он был послан организовывать поставку подвод из Новгорода в Москву, а в нача­ле 1707 г. направляется со своей бомбардирской ротой и драгунскими полками из Острога в Быхов против Синицкого и за проявленную в этой операции распорядительность удостаивается личной благодарности государя в письме от 24 июня. После этого он участвует в решившем судьбу войны Полтавском сра­жении и за умелое руководство артиллерией производится царем в капитан- поручики. Вслед за этим он отправляется в окрестности Смоленска на реку Касплк> готовить суда и организовывать перевозку на них артиллерии и прови­анта для осадившей Ригу русской армии. От Риги в конце 1709 г. Г. Г. Скорня­ков-Писарев во главе своей бомбардирской роты отправляется в Москву для участия в торжественном параде в честь Полтавской викторин, а на следующий год участвует в штурме Выборга. Когда в 1711 г. Петр I начинает Прутский поход против Турецкой империи, он вновь посылает своего офицера в Смо­ленск, для того чтобы вместе с собранными рекрутами и деньгами он водой сплавился до Киева, а оттуда, приняв под свое начало орудия, двинулся на юг на соединение с армией. Г. Г. Скорняков-Писарев оперативно выполнил возложенное на него пору­чение и во время сражения с турками храбро командовал артиллерией в царс­ком дивизионе. В августе 1711 г. он занимается строительством и починкой судов на Двине для перевозки армии и одновременно проводит изыскания для устройства шлюзов между Днепром и Двиною. Когда он успешно справляется с этой задачей, 20 декабря Петр I поручает ему изучить возможность соедине­ния Двины и Ловати каналом. Этим Г. Г. Скорняков-Писарев занимается це­лых полгода, а в 1712—1713 гг. командует гвардейской артиллерией в продол­жающейся войне со шведами. В конце 1713 г. Петр I отправляет его в Петер­бург командовать всей артиллерией северно]'! столицы. 26 мая следующего года он получает от царя предписание устроить в Петербурге артиллерийскую шко­лу для будущих навигаторов. 13 марта 1715 г. он получает от государя новый приказ — осмотреть впадающие и Волгу реки, которые в своих верховьях со­прикасаются с Десной, Днепром или их притоками, а также составить точные чертежи и карты данного региона. Успешно справившись и с этим поручени­ем, Г. Г. Скорняков-Писарев возвращается к обязанностям преподавателя ар­тиллерии и механики в основанной им в Петербурге школе, получившей вско­ре название Морской академии. Когда началось дело царевича Алексея, то, как уже говорилось, для его рас­следования Петр I, нс вполне доверяя опытности нового главы Преображенс­кого приказа, создает новый орган — Тайную канцелярию. Показателен и со­став руководства этой новой структуры государственной безопасности — по­мимо дипломата П. А. Толстого, выманившего «зверя» из-за границы, он весь целиком укомплектован гвардейскими офицерами Преображенского полка. Подобный шаг Петра I был далеко нс случаен — созданная им гвардия была единственным учреждением, на которое он мог смело положиться и откуда черпал руководящие кадры для самых разнообразных поручений. Берхгольц часто слышал как император неоднократно говорил, что «между гвардейцами нет ни одного, которому он бы смело не решился поручить свою жизнь». В 1718 г. он точно гак же смело поручил им расследование самого важною поли­тического дела того времени. Гвардейцу Г. Г. Скорнякову-Писареву Петр 1 доверяет самую деликатную часть следствия, касающуюся его бывшей жены Евдокии Лопухиной. Как уже говорилось, царь подозревал свою первую жену в тайной переписке с сыном, но дело это имело еше один аспект — насильно постриженная Евдокия имела любовника и это обстоятельство бросало тень на царскую месть. Понятно, что расследование столь щепетильных обстоятельств государь мог поручить лишь тому человеку, в верности которого он был абсо­лютно уверен. 3 февраля 1718 г. Петр I вручает выбранному для этой ответ­ственной миссии офицеру свой собственноручный указ: «Указ бомбардирской роты капитан-поручику Писареву. Ехать тебе в Суздаль и там в кельях бывшей жены моей и ея фаворитов осмотреть письма, и ежели найдутся подозрптель- ныя, по тем письмам, у кого их вынул, взять за арест и привести с собою купно с письмами, оставя караул у ворот». Г. Г. Скорняков-Писарев немедленно отправился в Покровский монастырь в Суздале и, после обыска в келье у бывшей царицы произвел па месте предва­рительное следствие. Ему не составило особого труда узнать, что насильно по­стриженная в 1698 г. Евдокия Лопухина монахиней себя не считала, в результа­те чего «ходила в иноческом платье только с полгода и, оставя монашество, скинув платье, жила все время под видом иночества скрытно мирянкою». Даль­ше — больше, и в 1709—1710 гг. бывшая царица сближается с С. П. Глебовым, которого ввел к ней в кслыо ее же собственный духовник Федор Пустынный. Активно участвовали в этой любовной интриге и некоторые монахини. Немед­ленно арестованный Глебов на допросе не стал скрывать своей вины и показал: «И сошелся я с нею в любовь через старицу Каителину и жил с нею блудно». Старицы Мартемьяна и Каптелнна охотно показали, что своего любовника «инокиня Едена пускала к себе днем и ночыо, и Степан Глебов с нею обнимал­ся и целовался, а нас или отсылали телогреи кроить к себе в кельи, или выха­живали вон». У Глсбова были также найдены девять писем к нему царицы. Собрав все вещественные доказательства, Г. Г. Скорняков-Писарсв поспешил вернуться в Москву. Там Петр I повелел ему продолжать розыск по «суздаль­скому делу», и уже 20 февраля 1718 г. в Преображенском застенке состоялась очная ставка Глебова с Евдокией Лопухиной. Оба они и не думали запираться и уже на первом допросе сознались Г. Г. Скорнякову-Писарсву в своей связи. Любовнику бывшей царицы ставили, помимо того, в вину письма цпфирью, в которых он изливал «безчестныя укоризны, касаюшияся знамой высокой пер­соны Его царского величества, и к возмущению против Его величества наро­да». Расправа за посягательство на царскую честь была исключительно жесто­кой. Австрийский представитель Плейер доносил своему правительству, что «майор Степан Глебов, пытанный в Москве страшно кнутом, раскаленным железом, горящими угольями, трос суток привязанный к столбу на доске с деревянными гвоздями, ни в чем не сознался». Однако и этого Петру показа­лось мало, и Глебов был посажен на кол и, прежде чем умереть, мучался там более четырнадцати часов. Свою бывшую жену царь сослал в Ладожский деви­чий монастырь, а в 1725 г. она была переведена в Шлисссльбургскую крепость, где и находилась до воцарения своего внука Петра II. Помимо этого «от бомбардир капитан» участвовал в следствии и суде над царевичем Алексеем, подписав с другими судьями сыну Евдокии Лопухиной смертный приговор. После этого на другой день он допрашивал приговоренно­го царевича по поводу рукописей, найденных у него в доме. — царя интересо­вало, не составил ли он этих рукописей для распространения в народе. Когда Алексей был казнен, то Г. Г. Скорняков-Писарсв был в числе лиц. выносив­ших гроб с его телом из церкви. Нечего говорить, что после завершения этого столь важного для Петра I дела на него, как и на остальных «министров» Тай­ной канцелярии пролился дождь монарших милостей. Еше за два года до этою процесса парь распорядился за особые заслуги уравнять капитан-поручика бом­бардирской роты Г. Г. Скорнякова-Писарева в ранге с майором гвардии. Те­перь же. 9 декабря 1718 г. «за верные труды в бывшем тайном розыскном деле» ему был пожалован чин полковника и двести крестьянских дворов. Как и все другие «министры», по окончании дела царевича Алексея Г. Г. Скорняков- Писарев остается в Тайной канцелярии и принимает участие в работе этого органа государственной безопасности вплоть до своего падения. Он руководит расследованием некоторых незначительных дел и принимает участие в розыске по некоторым крупным делах!. О его истинном положении в этом ведомстве политического сыска косвенно говорит тот факт, что определения и приговоры Тайной канцелярии Г. Г. Скорпяков-Писарсв подписывал всегда последним, как бы признавая самого себя младшим изо всех «министров» и воспринима- ясь в этом качестве своими коллегами. Наряду с работой в Тайной канцелярии царь возлагает на оправдавшего его надежды полковника целый ряд новых поручений. 3 декабря 1718 г. Г. Г. Скор- някову-Писареву вменяется в обязанность надзор за строительством Ладож­ского канала, 3 января следующего года он назначается директором петербур­гской Морской академии, 22 января ему поручается заведование сбором денег с денежного двора на содержание вверенного ему учебного заведения. 9 мая ему приказывают устроить бечевник от Ладоги по Волхову и Мете, чтобы по этим рекам везде можно было водить суда лошадьми до пристани, в середине 1719 г. его отправляют в Астрахань для розыску по делу Кожина и Травина, и, наконец, 6 ноября того же года его попечению вверяются псковская, ярослав­ская и новгородская школы при архиерейских домах вместе с московской и новгородской школами навигаторов. Однако на этот раз бывший бомбардир не оправдал царских надежд и не справился почти ни с одним из этих поручений. Человек суровый и жестокий, великолепно подходящий для работы в застспкс, он оказался совершенно неспособен наладить учебный процесс. Современники отзывались о нем как о холодном и педантичном исполнителе, обожающем раз­личные обряды и формальности, однако для работы с молодежью требовались совсем иные черты характера. На новом месте Г. Г. Скорняков-Пнсарев первым делом написал erpoiyio инструкцию для Морской академии, однако следовать ей было почти некому — ученики разбегались от сурового директора. Когда Петр I убедился, что полковник нс подходит для обучения юношества и приказал пере­дать заведование Морской академией флотскому капитану А. Л. Нарышкину, то при сдаче дел 26 января 1722 г. оказалось, что из 400 учеников академии, чис­лившихся в списках, 116 попросту сбежали от своего директора. Крайне медленно продвигалось и вверенное ему строительство Ладожского канала, который за четыре года работ к 1723 г. был проложен всего на 12 верст. Нечего и говорить, что царь был крайне недоволен с затяжкой такого важного дела и даже образовал специальную комиссию для выработки мер к скорейше­му окончанию строительства. В 1723 г. Петр I лично осмотрел произведенные на Ладожском канале работы и но итогам этой ревизии снял Г. Г. Скорнякова- Писарева с руководства строительством. Новым начальником этого дела был назначен Миних, а прежний руководитель был в наказание отдан ему в по­мощники. Чуть раньше между Г. Г. Скорняковым-Писарсвым и Шафпровым произошло скандальное выяснение отношений в Сенате, что вызвало сильней­ший гнев Петра I против всех участников ссоры. Достаточно сказать, что после этого скандала Шафиров был приговорен к смертной казни и помилован ца­рем уже на плахе. Поскольку провал работ по строительству Ладожского канала обнаружился, когда в памяти Петра была еще свежа история со скандалом в Сенате, то столь легкое наказание Г. Г. Скорнякова-Писарева. который в 1723 г. был исключен из списков бомбардирской роты, причислен к артиллерийскому ведомству со званием присутствующего в артиллерийской конторе и парал­лельно с этим отстранен от работы в Тайной канцелярии, исследователи объяв­ляют заступничеством А. Д. Меншикова за своего бывшего подчиненного. Од­нако к концу своей жизни у Петра ! были более чем сср|>сзныс основания дня недовольства своим бывшим денщиком, и положение светлейшего князя серь­езно пошатнулось, что нс могло не сказаться и на связанных с ним лицах. Тут лишенный творческого начала, не наделенный особым умом, но зато одарен­ный немалой жестокостью. Во всех придворных и государственных вопросах Александр Шувалов предпочитал без особых раздумий поддерживать своего родного брата Петра, который был хотя и младше, но зато гораздо умнее его и пользовался значительным влиянием на Елизавету Петровну на протяжении всего времени ее царствования. Однако отсутствие каких-либо способностей не мешало А. И. Шувалову пользоваться милостями новой императрицы, которая не забывала своих пре­данных слуг, стараниями которых она получила престол. Во время коронации 25 апреля 1742 г. все участники дворцового переворота были осыпаны мило­стями, и новый камергер был награжден орденом св. Александра Невского. Зная о его любви к лошадям, Елизавета поручила ему также заведовать конс­ким заводом, принадлежавшим ранее герцогу Курляадскому. В том же году происходит его первое прикосновение к сфере политического сыска, когда по высочайшему повелению он арестовал и заключил под стражу принца Людвига Гессен-Гомбургского. Участие в возведении на престол дочери Петра I надеж­но гарантировало А. И. Шувалову материально обеспеченную жизнь, и 15 июля 1744 г. он награждается мызами Лаудонь и Лубань и производится сразу в генерал-поручики, причем по высочайшему повелению со следующего года ему начинают выплачивать жалованье наравне с армейскими генерал-поручи­ками. Между тем прежний начальник Канцелярии тайных розыскных дел был уже стар, и в 1745 г. А. И. Шувалов назначается в помощь А. И. Ушакову. В начале этого года они вместе ведут расследование но делу лейб-кампаниа П. Грюнштейна, что и находит свое отражение в документации ведомства по­литического сыска. Поскольку положение дочери Петра па отцовском престо­ле было не совсем стабильно из-за наличия в стране бывшего императора Иоанна Антоновича и других представителей Брауншвейгской фамилии, тайные при­верженцы которой потенциально могли осуществить очередной дворцовый пе­реворот, то неослабевающий надзор за этими претендентами и пресечение за­мыслов их приверженцев составляли одну из основных сфер деятельности дан­ной структуры государственной безопасности. Поскольку от бдительности Канцелярии тайных розыскных дел напрямую зависела власть, а то и сама жизнь Елизаветы Петровны, на освобождающуюся должность руководителя этого ведомства императрица могла назначить лишь абсолютно надежного и предан­ного ей человека, которому бы она полностью доверяла. Этим человеком и стал А. И. Шувалов, возглавивший с 1746 г. Канцелярию тайных розыскных дел и начавший действовать теми же приемами, что и его непосредственный предшественник, «наводя ужас и страх на всю Россию», как отозвалась о нем впоследствии Екатерина II. 9 июня 1746 г. Елизавета Петровна особым именным указом назначает его своим личным генерал-адъютантом, 5 сентября того же года возводит, с нисхо­дящим потомством, его вместе с братом Петром в графское достоинство Рос­сийской империи, а 17 декабря поручает выдавать им сверх получаемого по другим должностям вознаграждения еше и камергерское жалованье по I 500 руб­лей в год. Одним из первых крупных политических дел, розыск по которому в 1748 г. провел новый глава Канцелярии тайных розыскных дел. было дело Ле- стока. Последний был в столь дружеских отношениях с императрицей, что до­вести это важное для государственной безопасности России расследование до конца А. И. Шувалов смог лишь благодаря безоговорочному доверию к нему Елизаветы Петровны и мошной поддержке канцлера А. П. Бестужева. Герман Лесток родился во Франции и у себя на родине получил специальность армей­ского лекаря. Видя, с какой готовностью Петр 1 зазывает к себе иностранных специалистов и понимая, что у себя дома он вряд ли чего добьется, он в 1713 г. отправляется в Петербург, где ему неожиданно улыбается удача и вскоре он становится личным хирургом Екатерины I. Втершись к ней в доверие, Лесток пользуется монаршией милостью и сопровождает царскую чету в их путеше­ствиях. Однако вскоре он впадает в немилость ив 1718 г. отправляется в ссыл­ку в Казань. Там он находится до вступления на престол Екатерины I, которая вспомнила о своем бывшем хирурге, вызвала его в северную столицу, где он становится лейб-медиком цесаревны Елизаветы Петровны. Как и другие лица из окружения дочери Петра 1, Лссток активно участвует в подготовке военного переворота 25 ноября 1741 г., чем и заслужил признательность со стороны но­вой императрицы. С началом правления Епизаветы влияние на нее лейб-меди­ка только усиливается, и он очень быстро находит способ конвертировать его в золотую монету. Французский посол Шетарди вручает ему крупную денежную сумму, правительство его бывшей родины назначает своему бывшему армей­скому лекарю ежегодный пансион, и благодарный Лссток не только передаст французам донесения русского посла в Париже Л. Д. Кантемира и держит их в курсе важнейших дипломатических дел. но активнейшим образом через импе­ратрицу Елизавету воздействует в интересах Франции на всю внешнюю поли­тику Российской империи. Пораженные резким ростом французского влияния на политику Петербурга, другие иностранные государства быстро обнаружили истинную причину этого загадочного явления, и уже в декабре 1741 г. прус­ский король Фридрих предписал своему послу в России барону Мардфельду обратить особое внимание на некоего хирурга Лестока. пользующегося исклю­чительным влиянием на императрицу. Быстро забыв свои патриотические чув­ства, придворный лейб-медик охотно принял от прусского посла единовремен­ный подарок I» 16 тысяч рублей и ежегодный пансион в 4 тысячи рублей и взялся воздействовать на русскую императрицу в интересах Пруссии. Открыв для себя столь простой способ влияния на внешнюю политику России, в июне следующего года услуги Лестока покупает для себя и Англия. Видя, что, если подобное положение дел сохранится, страна окончательно утратит свою само­стоятельную внешнюю политику, канцлер Бестужев но своей инициативе на­чинает слежку за приближенным Елизаветы и в начале 1745 г. предоставляет императрице объемистую переписку Лестока со всеми своими тремя хозяева­ми. Дочь Петра была поражена прочитанным, однако, жался своего любимца, ограничилась лишь высылкой из страны французского посла-резидента, на которого произвела неизгладимое впечатление личная встреча с первых! главой Канцелярии тайных розыскных дел, а своему лейб-медику императрица сдела­ла лишь строгий выговор и именным указом запретила вмешиваться во вне­шнюю политику и даже встречаться с иностранными дипломатами иначе чем во время официальных праздников. Переждав некоторое время и убедившись, что гроза миновала. Лссток, подталкиваемый Фридрихом, возобновил свои придворные интриги в пользу Пруссии, стремясь устроить смену министров в России. Однако Бестужев осенью 1748 г. перехватил изобличающие преступ­ные действия лейб-медика письма и предъявил их Елизавете. Императрица приказала новому главе Канцелярии тайных розыскных дел установить за Лес- током негласный надзор и арестовать вместе с сообщниками. Проведенное А. И. Шуваловым следствие полностью доказало факт получения любимцем государыни денег от иностранных правительств за выдачу им тайных сведений русской политики и иных способов сотрудничества с их посольствами в Петер­бурге. В официальном документе Лсстоку было предъявлены обвинения по 12 пунктам, за что он был приговорен к смертной казни, замененной конфис­кацией имущества и ссылкой в Углич (впоследствии Лестока перевели в Вели­кий Устюг, где он пробыл до 1762 г.). Наряду со следствием по деятельности лейб-медика новый глава Канцеля­рии тайных розыскных дел проводил расследование и других дел. В отличие от своего предшественника на этом посту, А. И. Шувалов нс обладал галантно­стью в придворном обращении и внушал страх окружающим не только своей служебной деятельностью, но и своим внешним видом, особенно нспронзволь- ним подергиванием мускулов лица. Екатерина 11 впоследствии вспоминала, что «Александр Шувалов нс сам по себе, а по должности, которую занимал, был грозою всего двора, города и всей империи, он был начальником инквизи­ционного суда, который звали тогда Тайною канцеляриею. Его занятие вызы­вало, как говорили, у него род судорожного движения, которое делалось у него на всей правой стороне липа от глаза до подбородка всякий раз, когда он был взволнован радостью, гневом, страхом или боязнью». Понятно, что подобная мимика внушала дополнительный страх и без того уже запуганным его жерт­вам. В 1749 г. фаворитом Елизаветы Петровны становится И. И. Шувалов — двоюродный брат Александра и Петра Шуваловых, и это обстоятельство сше более усиливает положение при дворе как начальника политического сыска, так и всего рода в целом. Со следующего года А. И. Шувалов начинает появ­ляться в Сенате в качестве генерал-адъютанта императрицы и передавать этому верховному органу России повеления государыни. 1751 г. стал годом нового крупного обогащения главы Канцелярии тайных розыскных дел, получившего от признательной дочери Петра I Истиикие и Угоикие железные заводы в Ма­лоярославском и Боровском уездах, а также дворцовую Вышгородскую волость в Верейском уезде. Новый заводчик нс на шутку увлекся коммерцией и пред­принимательством и, соответственно, начал искать человека, на которого мог бы переложить часть своих обязанностей в области политического сыска. Та­кой человек вскоре нашелся — им стал С. И. Шешковский, звезда которого взошла во время правления Екатерины 11. Пока же начинающий заплечных дел мастер начинаете 1752 г. работать под непосредственным началом А. И. Шува­лова. Его талант и преданность были замечены, и с 1757 г. он уже изредка допускается к самой императрице Елизавете Петровне с докладами о наиболее важных делах вместо своего шефа. 10 сентября 1751 г. глава Канцелярии тай­ных розыскных дел на время назначается в армию а к шеф-кома идущим, но вскоре ему находится более существенное поручение. Бездетная Елизавета Пет­ровна должна была как-то решить вопрос продолжения династии и на следую­щий год после переворота объявила наследником своего племянника Петра - Ульриха или Петра Федоровича, будущего императора Петра III. Он был сы­ном ее сестры Анны Петровны и герцога Голштейн-Готторпского Карла-Фридриха, приходясь одновременно внуком Петру I и его противнику шведскому королю Карлу XII. Прежде воспитываемый как наследник шведс­кого престола во вражде к России, великий князь Петр Федорович по приезде в Петербург был крещен по православному обряду, но от этого больше любить свое новое государство не стал, преклоняясь перед прусским королем Фридри­хом. В 1744 г. императрица женила его на принцессе Ангальт-Цербстской, став­шей в будущем известной под именем Екатерины II. Поскольку двор будущего наследника русского престола имел явную пруссофильскую ориентацию, то дочь Петра I сочла за лучшее иметь там верного человека, которым и стал ее старый приближенный. Когда в апреле 1754 г. умер Чоглоков, бывший гофмейстером двора велико­го князя Петра Федоровича, то императрица назначила на его место А. И. Шу­валова. Новое место службы не доставило начальнику Канцелярии тайных ро­зыскных дел никаких приятных впечатлений. Характер будущего императора был на редкость вздорный и вспыльчивый, денежные дела его двора находи­лись в весьма плохом состоянии, а окружавшие Петра Федоровича голштинс- кие придворные ненавидели русского гофмейстера и всячески интриговали против нею. Сам факт, что начальником их двора является глава страшного ведомства политического сыска, явно приставленный к ним императрицей Елизаветой с целью надзора, чрезвычайно нервировал молодую чету, занимав­шуюся незаконными сношениями с Пруссией. Впоследствии Екатерина II вспо­минала, что встречалась с А. И. Шуваловым каждый раз «с чувством невольно- приехали тоже из Петергофа князь Трубецкой и граф Александр Шувалов; они хотели увериться в расположении войск и убить меня». Проверить в этом отно­шении утверждение новой императрицы мы никак не можем. Во всяком слу­чае, увидев, что сила однозначно на ее стороне, оба эмиссара ее супруга поспе­шили ей присягнуть и, бросившись к ее ногам, стали молить о прошении, которое им и было даровано. Девятилетнее общение с Екатериной II в качестве гофмейстера и занятая во время переворота позиция не оставляли никаких шансов А. И. Шувалову на продолжение карьеры в новое царствование. В 1763 г. он был окончательно отправлен в отставку со всех занимаемых им официаль­ных должностей, получив напоследок от новой императрицы в подарок еще две тысячи крепостных. В отставке пятилссятидвухлстний бывший глава Кан­целярии тайных розыскных дел прожил еше девять лег и скончался в 1771 г. Литература: Анисимов Е. Дыба и кнут. М., 1999; Записки императрицы Екатерины II. М., 1990.

 

ТАЙНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ ПРИ ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩЕМ СЕНАТЕ (1762-1801)

 

ГЛЕБОВ Александр Иванович (26 августа 1722 г. — нюнь 1790 г., с. Виногра­дове» Московской губернии). В 1761 — 1764 гг. генерал-прокурор правительствующего Сената. По семейному преданию, дворянский род Глсбовых происходит от касож- ского князя Редели, убитого в 1022 г. князем Мстиславом Владимировичем Тму- тараканским. «Зарезав Редедю пред полками касожскими», победитель взял в плен его ссмыо и распорядился крестить двух его сыновей под именами Романа и Юрия. Праправнук Романа, Глеб Михайлович Сорокоумов, и стал родона­чальником рода Глебовых, представители которого стали в конечном итоге Нов­городскими дворянами. Родители выбирают для А. И. Глебова военную карьеру, и в возрасте пятнадцати лет он был определен сержантом в Бутырский пехотный полк. Там он во время царствования Анны Иоанновны принимает участие в очередной русско-турецкой войне и участвует в штурме турецкой крепости Оча­кова. Дослужившись до звания поручика, 17 августа 1739 г. А. И. Глебов во время сражения под Ставучанами командует уже небольшим отрядом, прояв­ляя при этом завидную храбрость и смекалку. Однако эти качества не спасают его от тяжелого ранения, и, прослужив в армии еще десять лет, в 1749 г. он переходит на гражданскую службу. Бывшему военному повезло войти в доверие графа П. И. Шувалова, взявше­го его к себе на службу коллежским асессором. Покровительство могуществен­ного представителя рода Шуваловых значило в тот период времени гораздо больше, чем формально занимаемое им место в бюрократической системе. О своих тог­дашних служебных обязанностях будущий генерал-прокурор Сената впослед­ствии вспоминал так: «Десять лет назад по желанию графа Петра Ивановича Шувалова был определен в Сенат обер-секретарем. Он поручал мне делать по своим мыслям разные сочинения и определил меня в места разные сверх дол­жности моей, яко то: членом в главную межевую канцелярию и в комиссию уложенную; потом, увидев мою к себе совершенную преданность и повинове­ние, с благодарностью делал мне многие поверснности». Еше одним местом, куда П. И. Шувалов определил своего подчиненного «сверх должности» его. было ни мало ни много родня императрицы. Стремясь укрепить свое положение при Елизавете Петровне, брат начальника Канцелярии тайных розыскных дел решил женить своего молодого, сметливого, привлекательного и лично пре­данного ему подчиненного на графине Марин Симоновне, урожденной Гсн- дриковой. Она была вдовой прежнего гофмейстера великокняжеского двора Чоглокова и приходилась государыне двоюродной сестрой. Сам А. И. Глебов к этому времени также был вдовцом (его первая жена умерла в 1746 г.), так что никаких препятствий с этой стороны не было. Высокий покровитель действо­вал отнюдь не бескорыстно, и через «изрядную вдовушку», которая должна была стать женой его подчиненного, собирался «сведать все намерения и дей­ствия» двора. Пустив в ход вес свое обаяние. А. И. Глебов успешно сумел выполнить это внеслужебное поручение и влюбил в себя Марию Симоновну. Когда о помол­вке стало известно императрице, та в сердцах воскликнула: «Сестра моя сошла с ума, влюбившись в Глебова, как отдать ее за подьячего?» Однако делать было уже нечего, и дочь Петра решила не разбивать сердце своей двоюродной сест­ры монаршим запретом. Чтобы хотя как-то сгладить нсравность предстоящего брака, А. И. Глебову 10 декабря 1755 г., незадолго до свадьбы, был пожалован чин обер-прокурора Сената. Само бракосочетание произошло в январе следу­ющего гола в присутствии самой Епизавсты Петровны. Однако хитроумным замыслам покровителя нового обер-прокурора Сената так и не суждено было сбыться, поскольку счастливая молодая умерла от чахотки уже через полтора месяца после свадьбы. Тем не менее его протеже уже вошел в высший слой общества и получил причитающуюся ему долю монаршьих милостей: в ноябре 1758 г. он был награжден орденом св. Анны, а 16 августа 1760 г. был возведен в звание генерал-майора и назначен генерал-кригскомпссаром. Хотя на своей новой должности он не очень заботился о снабжении воюющей с Пруссией русской армии, но зато он сумел сделать гораздо более важное для своей буду­щей карьеры дело — войти в доверие и добитая расположения наследника престола великого князя Петра Федоровича. О том, какое впечатление производил этот выскочка на тогдашнее русское общество, свидетельствует сочинсиис князя М. М. Щербатова «О повреждении нравов в России». Там князь давал далеко не лестную характеристику будуще­му генерал-прокурору Сената и его тогдашнему покровителю: «Глебов угодник графу Шувалову, умный по наружности человек, соединяющий в себе все по­роки, которые сам он, Петр Иванович, имел». Эти двое присоединили к себе людей, которые ни в какой степени не могли претендовать на звание «законо­дателей и благотворителей своего отечества» и сочинили уложение, которое они наполнили «неслыханными жестокостямн пыток и наказаний». Очевидно, родственная связь П. И. Шувалова с руководителем Канцелярии тайных ро­зыскных дел здесь сыграла не последнюю роль, и автор законопроекта делал его под своего брата. Дочь Петра, уже готовая подписать представленный ей документ, случайно натолкнулась на главу, посвященную пыткам, «ужаснулась тиранству» и велела переделать уложение. «Таким чудесным образом, — отме­чает М. М. Щербатов, — избавилась Россия от сего бесчеловечного законода­тельства». Тем не менее подобные качества А. И. Глебова нисколько не оттал­кивали Петра III, который 25 декабря 1761 г., в день своего вступления на престол Российской империи после смерти Елизаветы Петровны, немедленно назначил своего друга генерал-прокурором Сената, а в феврале следующего года наградил его орденом св. Александра Невского. В новом своем качестве он каждый день рано утром одним из первых являлся с докладом во дворец к императору и имел возможность оказывать на него определенное влияние. Ге­нерал-прокурором составлялись почти всс поручения, делающиеся императо­ром Сенату, и некоторые из царских манифестов. Несмотря на свою близость и дружбу с Петром III, глава Сената верно опре­делил реальную расстановку политических сил и в момент июньского перево­рота 1762 г. поспешил переметнуться к Екатерине II как более сильной сторо­не. Подобная изворотливость и беспринципность на некоторое время продли­ли его карьеру, и А. И. Глебов первоначально сохраняет свой высокий пост и при новой императрице. Во время его работы во главе Сената быстро раскры­лись как его сильные, так и его слабые стороны. С одной стороны, он всегда cry Казину». С тех пор С. И. Шешковский становится фактическим руководи­телем Тайной экспедиции, надолго пережив в служебном отношении своего первого генерал-прокурора. Когда в 1763 г. возникает очередное дело, связан­ное с низложенной Брауншвейгской династией, его расследует уже не спешно созданная особая комиссия, а Тайная экспедиция. В поле ее зрения попал солдат Преображенского полка М. Кругликов, распространявший слухи о том, что целых пятьсот его однополчан «другую ночь не спят для Ульрнха» — отца заточенного Иоанна Антоновича. Хотя слова солдата оказались чистым вы­мыслом, императрица встревожилась и в адресованной Панину записке дала следующее указание: «...при наказании оного служивого прикажите хотя Шеш- ковскому, чтобы еще у кого спросили, где оные 500 человек собираются и видел ли он их или слышал от кого?» За вздорные слухи М. Круглпкова нака­зали батогами и сослали в сибирский гарнизон. В том же году службе политического сыска пришлось заниматься делом ростовского и ярославского митрополита Арсения Мапеевича. Этот обладав­ши»! недюжинными способностями человек родился во Владимире-Волынском в семье униатского священника и учился в иезуитской коллегии во Львове, а после принятия православия — в Киевской академии. Образованность и воле­вой характер помогли ему достичь поста митрополита сначала в Тобольске, а затем в Ростове и стать членом Синода. Поскольку у новых правителей Рос­сийской империи с немецкой родословной отчетливо прослеживались секуля- ризаторские тенденции, то, ратуя за права своего сословия, Маиеевич полает сначала Петру III, а затем и Екатерине II записку о том, что мирским людям нельзя захватывать церковные имения, а, наоборот, «Церковь содержать надо без скудности и обиды». В поданном новой императрице послании митрополит горько сетует на се курс: «Приходит время, как видно, уже и до того, что все монастыри и дома архиерейские опустеют, когда уже не только настоятели, но и сами архиереи, не яко пастыри, не яко пленники, и пуще пленников, имеют­ся; понеже от них до последнего куса требуют ответа, а власти их апостольской и дел... и в полушку не ставят». Подобное положение дел категорически не устраивало Маиеевича, требовавшего от светской власти полной независимос­ти церкви или, как об этом в письме к Вольтеру рассказывала Екатерина II, «нелепое начало двоевластья». Возмущенная императрица приказала Синоду призвать мятежного митрополита к ответу за оскорбление царского величества и превратное толкование Священного Писания. Монаршее повеление было немедленно выполнено, и Мапеевича посадили под караул в московском Си- моновом монастыре. Наутро царица написала А. И. Глебову: «Нынешнюю ночь привезли враля, которого исповедывать должно, приезжайте уже ко мне, он здесь во дворце будет». Помимо Екатерины II и генерал-прокурора Сената при «исповеди» этого высокого духовного лица присутствовал еще и С. И. Шеш­ковский. Однако митрополит оказался человеком далеко не робкого десятка и смело высказал в лицо самой государыне все, что он о ней думал. По слухам, «исповедь» кончилась тем, что Екатерина II заткнула уши, чтобы не слышать дерзостей в свой адрес, и велела «закляпить рот» наглеиу. Хотя участь Арсения Мацеевича после этого разговора была предрешена, в апреле 1763 г. над ним состоялся формальный суд. Участников разбирательства особенно интересова­ли четыре вопроса: «1) с какого предприятия и умыслу писал он оскорбитель­ные для Ее Величества доношения, 2) не было ли с кем сношений и совета по этому делу, 3) не разглашал ли о своем деле между другими. 4) почему дерзнул возражать на царские указы». Убедившись, что сообщников у митрополита не было, суд решил лишить его архиерейсгва и «сослать в отдаленный монастырь под крепкое смотрение, и ни бумаги, ни чернил не давать там». Мацеевича сослали в Карельский монастырь, однако упрямец не успокоился и там. Вскоре доброхоты из монастырской братии поспешили донести императрице, что быв­ший митрополит говорил им, что нынешняя власть разграбила православную церковь хуже турок и что «государыня наша нс природная и нс надлежало ей российского престола принять». Узнав про это. императрица велела расстричь дерзкого монаха, одеть его в мужицкую одежду и, назвав Андреем Вралем (про­звище это придумала сама Екатерина II), сослать на вечное поселение в ре- вельский каземат под караул иноземцев. Изоляция для узника предусматрива­лась абсолютная, и высочайше было велено нс допускать к нему «ни под каким видом не только дня разговоров, но и для посмотрения никого, и так его содер­жать. чтобы и караульные не только о состоянии его, но ниже и о гнусном имени не знали». Помимо этого генерал-прокурору Сената и его подчиненному приходилось в основном заниматься разбором различных мелких дел. Так, например, мос­ковский крестьянин Захаров, сказавший о новой императрице в 1762 г.: «Села баба на царство и ничем народ не обрадовала», — был наказан плетьми и ссыл­кой на каторгу. Туда же отправился и солдат Рябинин, как-то сказавший о Екатерине II: «У нас-ле баба и царством правит, нам дает жалованье слабое, а как на что другое, так у нее больше денег идет». То же самое наказание понес и крепостной Номестов, вздумавший обсуждать рост налогового бремени и личные пристрастия правительницы: «Вольна императрица на нас накладывать еще по рублю, она деньги промотала и в карты проиграла». Живейший интерес Тайной экспедиции вызывал и фольклор. Так, в 1764 г. московский генерал- губернатор П. С. Салтыков доносил о появившейся «между простым народом в употреблении новой песне» о взаимоотношениях императрицы со своим по­койным мужем. В ней Екатерина II горько жалуется на Петра III: «Что гуляет мой сердечный друг // Со любимой своей фрейлиной // Лизаветою Воронцо­вою...// Что хотят они меня срубить, сгубить». Нечего говорить о том, что ис­полнителей этой песни также ждало серьезное наказание. Тем временем над головой самого руководителя Сената постепенно сгуща­лись тучи. К недовольству Екатерины II нерасторопным исполнением А. И. Гле- бовым своих основных служебных обязанностей и се желанием видеть на посту генерал-прокурора высшего учреждения Российской империи человека, кото­рому бы она полностью доверяла, прибавились сведения о финансовой нечис­топлотности доставшегося ей от мужа главы Сената, которые стали известны императрице. Расследование, проведенное в Иркутске П. Крыловым, вскрыло грандиозную картину разнообразных злоупотреблений и хищений, особенно в сфере винного откупа в этом городе, в которых первое место принадлежало А. И. Глебову, занимавшемуся этими махинациями еще в бытность свою обер- прокурором Сената. По результатам расследования императрица заявила, что генерал-прокурор Сената в данном деле оказался «подозрительным и тем са­мым уже лишил себя доверенности, соединенной с его должностью». 3 февраля 1764 г. А. И. Глебов был уволен со своего высокого поста с особым предписа­нием Екатерины II «впредь ни на какие должности его нс определять». Тем не менее опала эта оказалась относительной, и сама императрица нс смогла с первого раза довести до конца принятое ею решение. Утратив звание генерал-прокурора Сената, А. И. Глебов сумел сохранить за собой должность генерал-кригскомиссара. а в 1773 г.. когда иркутское дело уже забылось и воз­мущение Екатерины II по его поводу улеглось, был произведен в генерал-ан­шефы. Он снова было начал входить в фавор, и в 1775 г. был назначен белго­родским и смоленским генерал-губернатором. Однако новый виток его карьеры окончательно был пресечен случившейся в следующем году ревизией в Главном кригс-комиссариате. Проверка вскрыла серьезные злоупотребления и хищения в этом ведомстве как раз за гот период, когда им руководил А. И. Глебов. Для окончательною расследования этого дела императрица распорядилась создать специальную комиссию, а незадачливый генерал-губернатор в июне 1776 г. был вызван в столицу и отстранен наконец от всех своих должностей, «донеже по делам, до него касающихся, решение последует». Бывший генерал-проку- pop Сената в качестве обвиняемого был подвергнут допросам и суду. Следствие длилось достаточно долго, и окончательный приговор по делу был утвержден Екатериной II только 19 сентября 1784 г. Согласно ему А. И. Глебов был при­знан виновным «в небрежении должности», окончательно исключен из служ­бы. а на его имения был наложен арест. Оставшиеся шесть лет своей жизни бывший гене рад-прокурор Сената до­живал в своем имении в старой столице на Ходынке или в своей усадьбе в подмосковном Виноградове. Незадолго до своего увольнения он в третий раз сочетался браком со своей экономкой Д. Н. Франц. Когда императрица узнала о его женитьбе на женщине столь незнатного социального положения, то она немедленно распорядилась не допускать новую супругу А. И. Глсбова к своему двору. В своем подмосковном имении бывший генерал-прокурор и скончался летом 1790 г. Литература: Звягинцев А., Орлов Ю. От первого прокурора России до по­следнего прокурора Союза, М., 2001; Деревнина Т. Г. Из истории образования 111 отделения // Вестник МГУ. Серия истории. 1973. № 4. * * *

В начало
Часть 6

ВЯЗЕМСКИЙ Александр Алексеевич (3 август 1727 г. — 8 января 1793 г., Санкт-Петербург).


В 1764—1792 гг. — генерал-прокурор правительствующего Сената. Древний русский княжеский род Вяземских берет свое начало от князя Ро­стислава-Михаила Мстиславовича Смоленского, умершего в 1136 г., который был внуком знаменитого князя Владимира Мономаха. Правнук князя Рости­слава-Михаила, князь Андрей Владимирович, умерший в 1224 г., получил в качестве удела город Вязьму, что и дало название его потомкам. Они свой родовой удел хранили до 1494 г., после чего род захудал и его представители, хотя и служили по дворовому списку, думных чинов нс имели. М. Вельяминов, местничаясь в XVII в. с князем В. Вяземским, заявил, что «искони... Вяземские князи люди городовые, а объявились только в опричные годы, и кою пору... князь Офонасий Долгой Вяземский посягал на крестьянскую кровь». Действи­тельно, возвышение захудалого рода происходит благодаря А. И. Вяземскому, вошедшему в милость к Ивану Грозному и ставшему одним из организаторов и руководителей опричнины. Однако царская милость была переменчива, и ког­да царский любимец попробовал остановить запущенный им же маховик тер­рора, то быстро лишился в 1570 г. нс только милости, но и жизни. Тем не менее его потомки служили в дальнейшем воеводами, и к 1699 г. своими имениями владело 36 князей Вяземских. Удержавшись в среднем эшелоне правящего клас­са, представители этого рода долгое время не поднимались к подножию трона, и новое его возвышение к вершинам власти происходит при А. А. Вяземском. Родители выбирают для него традиционную для того времени военную ка­рьеру, и в 1747 г. будущий генерал-прокурор Сената оканчивает Сухопутный кадетский корпус. Находясь на военной службе, он участвует в Семилетней войне 1756—1763 гг., проявляя храбрость не только на полях сражений, но и во время выполнения специальных тайных поручений командования, которые чуть было не стоили ему жизни. Расторопность молодого офицера была отмечена руководством, и к концу Семилетней войны он уже был возведен в звание генерал-квартирмейстера. К этому периоду его жизни относится и его зна­комство с Екатериной II, оценившей работоспособность и честность молодо­го генерала. Вскоре после вступления новой императрицы на престол у нес нашлось первое поручение для А. А. Вяземского. В 1763 г. на Урале восстали горнозаводские крестьяне, доведенные до отчаяния чрезмерной эксплуатаци­ей хозяев заводов. Екатерина II поручила бывшему генерал-квартирмейстеру возглавить специальную следственную комиссию для усмирения волнений. должность разделю четверым, как после Баура. Знаешь ли. что ни из князей Голицыных, ни Долгоруких нельзя сделать генерал-прокурора. У них множе­ство своих процессов. Жаль мне Вяземского, он мой ученик, и сколько я за него выдержала, все называли его дураком». Д. Бантыш-Каменский в своем словаре перечислил главные достоинства руководителя Сената, благодаря ко­торым тот почти тридцать лет продержался на своем высоком посту: «Князь Вяземский отличался верностью своею престолу, бескорыстием, был чрезвы­чайно трудолюбив, умел избирать достойных помощников: враг роскоши, но скуп и завистлив, как отзывались о нем современники. В его петербургском доме находилась Тайная экспедиция, и он часто присутствовал при допросах». Вскоре после вступления на новую должность А. А. Вяземскому пришлось как генерал-прокурору Сената принимать участие в расследовании крупного политического дела. В июле 1764 г. двадцатичетырехлетний поручик Смолен­ского пехотного полка В. Я. Мирович попробовал освободить из Шлисссль- бургской крепости Иоанна Антоновича и возвести его на престол. Побудитель­ными причинами для него стали многочисленные карточные долги и отказ императрицы возвратить пригкштежавшие его предкам имения (дед В. Миро- вича был приверженцем Мазепы, после измены которого имущество всех его сторонников было конфисковано). Случайно узнав у отставного барабанщика из крепости, что там содержится «законный» государь, назначенный Анной Иоанновной своим преемником, В. Мирович загорается мыслью освободить его и поправить свои дела с помощью монарших милостей. Первоначально он вошел в сговор с поручиком А. Ушаковым, однако когда последний утонул во время выполнения служебного поручения, решает действовать в одиноч­ку, на свой страх и риск. Дождавшись, когда Екатерина 11 уедет в Прибалтику, В. Мирович явился в Шлисссльбургскую крепость как караульный офицер Смо­ленского полка и, зачитав поддельный манифест, обманом заставил подчинен­ных ему солдат навести пушку на гарнизонную команду. Два караульных офи­цера. неотлучно приставленных к Иоанну Антоновичу, имели инструкцию убить секретного узника, если будет предпринята попытка его освобождения, и в сложившейся кризисной ситуации поспсинши исполнить свой долг. Увидев, что предпринятая им попытка государственного переворота после этого поте­ряла всякий смысл. В. Мирович дал себя арестовать и предстал перед след­ственной комиссией. Разбирательство по столь опасному для императрицы пре­ступлению вели со всей тщательностью, причем членов комиссии возмутила бесстрастность заговорщика — «примечена в нем окаменелость, человечество превосходящая». Пытки были отменены, однако обер-прокурор Синода пере­дал Екатерине II мнение церковных иерархов, хотевших выслужиться перед императрицей: «Некоторые из духовенства приговаривают злодея пытать». Выяснив все, что они хотели, судьи приказали отрубить В. Мировичу голову, а тело сжечь. Однако смерть в крепости Иоанна Антоновича побудила все недовольные правлением Екатерины II элементы избрать себе новое знамя для мятежа — се собственного сына. Уже в 1769 г. по доносу майорской вдовы Анны Постнико­вой власти стало известно о намерении офицеров Преображенского полка Озе­рова, Жилина, Попова и Афанасьева свергнуть императрицу и провозгласить государем Павла Петровича. Следственную комиссию возглавил Н. И. Панин, и в нес вошли генерал-прокурор Сената А. А. Вяземский, генерал-полицмей­стер Чичерин и кабинет-секретарь И. П. Елагин. Расследование установило виновность офицеров, которые были лишены всех чипов, дворянства и звания, после чего одни из них были сосланы на вечные работы в Нерчинск, другие были приговорены к заключению в Дианементской крепости, а третьи отправ­лены на Камчатку. Тем нс менее эта идея витала в воздухе и в материалах Тайной экспедиции при Сенате неоднократно встречаются дела подобного рода. Так. в 1772 г. это ведомство ведет следствие по делу капралов Преображенского полка Оловянникова. Подгорого, Чуфаровского. подпоручика Тобольского полка Сслсхова и группы солдат, которые хотели убить Екатерину II и короновать ее сына. Следствие установило следующие причины, побудившие солдат примк­нуть к заговору: «1-е, будто хотят извести его высочество (т. е. Павла. — Авт.), 2-е, что гвардию хотят кассовать. 3-е, нет правосудия, 4-е, солдат бьют смертно без вины, 5-е, чернь вся пропала и 6-е. о графе Орлове, что он будет молдавс­ким князем или императором, дая чего он де под видом конгресса к армии поехал». Императрица, не на шутку встревоженная фактом повторного загово­ра в гвардии, пристально следила за следствием и дала ведущему его генерал- прокурору Сената следующее указание: «Я нахожу, сия шайка такого роду, что, конечно, надлежит всех, в ней участие имеющих, вывести в наружу, дабы гвар­дию, колико возможно, на сей раз вычистить и корень зла истребить». Все заговорщики были приговорены к смертной казни, которую милостиво заме­нили наказанием кнутом и ссылкой на работы в Нерчинск «навечно». Подобные замыслы приходили в голову не только военным, но н граждан­ским: надворный советник Г. Рогов однажды сочинил манифест о вступлении на престол Павла Петровича и отнес его в Синод для оглашения по церквам. Члены Синода поспешили отослать опасную бумагу в Тайную экспедицию вмсстс с се автором. Императрица со знанием дела предписала ведомству политиче­ского сыска «сделать о нем повальный обыск, кто с ним знался, куда хаживал и не болтал ли в кабаке, и старайтесь начать с жены его и людей... выведайте, почему он напал на сей умысел». С. И. Шешковскпй немедленно произвел у Рогова повальный обыск и изъял все письма и бумаги смутьяна. В кабаки, где бывал Рогов, был отправлен канцелярист Тайной экспедиции Шумов «для рас­спрашивания бесприметным образом между приходящими питухами, пет ли между ними какого вранья об известном пасквиле». Следствие быстро выясни­ло, что Рогов был не вполне психически здоров и действовал в одиночку, без каких-либо сообщников. Тем не менее самого автора пасквиля по личному распоряжению Екатерины II посадили в крепость, а двух его дочерей сослали в Сибирь. Еще одним постоянным предметом надзора Тайной экспедиции при Сенате и возглавляющего ее генерал-прокурора были различные самозванцы, в изоби­лии появлявшиеся во время царствования Екатерины II. Еще до Пугачева за­конным императором Петром III объявляли себя беглый рекрут Евдокимов, украинец Колчспко. беглый солдат Крсмнсв, капитан Крстов, солдаты Черны­шев и Сснюшин, а уже после подавления последней Крестьянской войны им в 1797 г. объявил себя московский купец Летчиков. Самозванцы нс зациклива­лись на одной лишь фигуре бывшего мужа императрицы, и в 1775 г. Елизавета Тараканова выдавала себя за дочь Елизаветы Петровны, купец Тимофей Кур- дюмов — за убитого Иоанна Антоновича, а сын пономаря Зайцева провозгла­сил себя в 1784 г. сыном Екатерины II великим князем Павлом Петровичем. Самозванцев обычно казнили или в лучшем случае немилосердно били кну­том, вырывали ноздри и отправляли на каторжные работы в Сибирь. Бесспорно, самым крупномасштабным розыском, ведшимся Тайной экспе­дицией, было расследование о Крестьянской войне под предводительством Е. Пугачева, также принявшего имя Петра III. Им данное структурное подраз­деление Сената, московская контора Экспедиции, губернские канцелярии рай­онов, где проходило восстание, а также Оренбургская и Казанская секретные комиссии из гвардейских офицеров и чиновников Тайной экспедиции занима­лись почти весь 1774—1775 год. Низовые подразделения составляли на свои следственные дела экстракты, которые отправляли в Сенат, где но ним после получения соответствующих указаний от императрицы Тайная экспедиция выносила окончательные решения, которые выполнялись на местах. Согласно сохранившейся документации, самым первым по времени было дело солдата лейб-гвардии П. Бабаева, который после взятия Сорочииской крепости вос- он учился там только до десятилетнего возраста, то образование у него было самое поверхностное. В 1737 г. школа сгорела, и с однннаднатилетнего возра­ста начинается долгая государственная служба С. И. Шешковского. Первона­чально отец пристроил его в Сибирский приказ, где с 1740 г. он числится среди приказных недорослей. В ведомости этого учреждения за тот же год напротив фамилии Шешковского была сделана любопытная отметка : «при делах в тай­ной канцелярии находится». Хотя это была явно временная командировка (в 1742 г. он опять указывается в бумагах как копиист Сибирского приказа «в канцелярии набора драгунских лошадей»), тем не менее она предопределила всю последующую судьбу С. И. Шешковского. Бесцветная работа в Сибирском приказе ему отныне решительно нс нравится и отныне его заветной мечтой становится попасть в таинственную и могущественную Канцелярию тайных розыскных дел. В феврале 1743 г. он бросает свою прежнюю службу и исчезает из Москвы. Это был более чем серьезный проступок для мелкого служащего, однако у отца в Петербурге всегда были неплохие связи. Через несколько меся­цев С. И. Шешковский спокойно возвращается в Москву, и из Сибирского приказа шестнадцатилетний юноша «по указу сената был взят в контору тай­ных розыскных дел» — филиал органа государственной безопасности в старой столице. Мечта молодого служащего сбылась, и в 1746 г. он уже числится под­канцеляристом в московской конторе. Неизвестно, как бы сложилась дальней­шая судьба мелкого чиновника, находившегося отнюдь не в гуще политичес­ких событий, если бы его отец не был лично знаком с самим главой Канцеля­рии тайных розыскных дел. Как уже говорилось, в 1752 г. он по своим делам едет в Петербург, останавливаясь в доме А. И. Шувалова, и в том же году его сына переводят из Москвы в Петербург и назначают на должность архивариуса столичного ведомства политического сыска. Верный приближенный Елизаве­ты Петровны первым обратил внимание на способности С. И. Шешковского во вверенной ему сфере деятельности. После первого знакомства он дает сыну своего знакомого такую характеристику: «Писать способен и нс пьянствует и при делах быть годен». А. И. Шувалов остался доволен усердием своего нового подчиненного и менее чем через два года, в феврале 1754 г., доносит в Сенат, что «в Канцелярии тайных розыскных дел имеется архивариус Степан Шеш­ковский, безпорочно и состояния доброго и во исполнении важных дел посту­пает добропорядочно и ревностно, почему и достоин быть он, Шешковский, протоколистом». Сенат утвердил представление, и С. И Шешковский передви­нулся на следующую ступеньку в служебной лестнице. Следует отметить, что должность протоколиста была достаточно важна в этом ведомстве, поскольку требовала умения точно и сжато изложить в протоколе содержание допроса и на ею основе грамотно составить подаваемые вышестоящим лицам вплоть до самой императрицы экстракты и проекты приговора по делу. Одновременно с этим эта должность давала и весьма богатый опыт ведения допросов подозре­ваемых. С. И. Шешковский вкладывает в работу' на новом поприще всю свою душу, и через три года о его усердной службе начальник докладывает уже самой Елизавете Петровне. Примерная старательность была оценена, и императрица «всемилостивейше пожаловать соизволила тайной канцелярии протоколиста Степана Шешковского за добропорядочность ею при важных делах поступки и примерные труды в тайную канцелярию секретарем». Секретарю Канцелярии тайных розыскных дел подчинялся весь немногочисленный штат этого ведом­ства, и в структуре данного органа государственной безопасности он был вто­рым по значимости после поста самого начальника. С этою же года протеже графа А. И. Шувалова время от времени начинает делать личные доклады по наиболее важным делам самой государыне. Смерть в 1761 г. дочери Петра и ликвидация се преемником Канцелярии тайных розыскных дел никак нс отразились на его карьере, и уже 25 февраля 1762 г. С. И. Шешковский становится сенатским секретарем в учреждаемой Петром 111 Тайной экснсдииии при правительствующем Сенате. Свержение и смерть очередного императора также не поколебало его положения, поскольку Екатерина И остро нуждалась как в политическом сыске, так и в опытных кадрах для его проведения. В 1763—1764 гг. он активно участвует в расследова­ниях по делам митрополита Арсения Мацеевича и В. Я. Мировича (как отмеча­ет А. Н. Корсаков, в переписке по делу о попытке освобождения Иоанна Анто­новича между сенатором И. И. Неплюевым и графом Н. И. Паниным одно письмо сенатора было написано рукой С. И. Шешковского). За усердное учас­тие в обоих этих делах 12 апреля 1764 г. бывший подчиненный А. И. Шувалова получает чин надворного советника и завоевывает полное доверие новой импе­ратрицы. Связь с государыней, стремившейся постоянно быть в курсе рассле­дования политических преступлений и давать но ним свои руководящие указа­ния, он чаще всего поддерживал через своего непосредственного начальника генерал-прокурора Сената А. А. Вяземского или через статс-секретаря Екате­рины, хотя неоднократно делал ей и личные доклады («имел я счастие всепод­даннейше докладывать Ея императорскому величеству», — писал об этих слу­чаях «домашний палач» императрицы). Показательно, что Екатерина II все- таки стыдилась перед обществом своего общения с ним и на тайные заседания по делам политического сыска, проходившие в личном кабинете императрицы, С. И. Шешковского проводили тайно, пряча его от посторонних глаз. П. А. Радищев, сын автора знаменитого «Путешествия из Петербурга в Мос­кву», попавшего за него в Тайную экспедицию и там познакомившегося с фак­тической главой этого зловещего учреждения, описывает его со слов отца так: «Низкий происхождением, воспитанием и душевными качествами, Шешков- ский был грозою столицы... ему была препоручена Тайная Канцелярия и этот Великий инквизитор России исполнял свою должность с ужасною аккуратно­стью и суровостью. Он действовал с отвратительным самовластием и сурово­стью, без малейшего снисхождения и сострадания. Шешковский сам хвалился, что знает средство вынуждать признания; а именно, он начинал тем. что доп­рашиваемое лицо хватит палкой под самый подбородок, так что зубы затрещат, а иногда и повыскакивают. Ни один обвиняемый при таком допросе не смел защищаться, под опасением смертной казни. Всего замечательнее то, что Шеш­ковский обращался таким образом только с знатными особами, ибо простолю­дины были отдаваемы на расправу его подчиненным. . (...) Наказание знатных особ он исполнял собственноручно. Розгами и плетьми он сек часто. Кнутом он сек с необыкновенной ловкостью, приобретенной частым упражнением». Согласно самым приблизительным подсчетам современников, фактический руководитель политического сыска высек не менее двух тысяч человек за дол­гие годы своей службы. Среди них были генералы и даже дамы, хорошо извес­тные в обществе. Согласно слухам, среди последних особ пострадали Елизавета Петровна Дивова (урожденная графиня Бутурлина) и Анна Алексеевна Турча­нинова (урожденная графиня Эльмпт). С помощью С. И. Шешковского импе­ратрица жестоко расправлялась с теми придворными дамами, которые осмели­вались отпускать шутки по ее поводу или обсужчать женские достоинства са­мой государыни. Когда генерал-майорша М. Д. Кожина своими сплетнями разозлила Екатерину II, та не только приказала своему «домашнему палачу» наказать ее, но и дала четкие указания по поводу предстоявшей операции: «она всякое воскресенье бывает в публичном масксрадс, поезжайте сами и, взяв се оттуда в Тайную экспедицию слегка телесно накажите и обратно туда же доставьте со всею благопристойностью». Поскольку объем подобной при­ватной работы постоянно увеличивался, С. И. Шешковский воспользовался плодами технического прогресса и в своих апартаментах приказал соорудить особое кресло. Когла провинившийся садился на него, механические зажимы схватывали его туловище, кресло с жертвой спускалось под пол и там подруч­ные кнутобойцы. не видя лица наказываемого, обнажали нижнюю часть его тела и приступали к экзекуции. Старый камердинер фактического секретаря Тайной экспедиции перед смертью поведал, что нс проходило и дня. когда в кабинете С. И. Шешковского кого-нибудь не истязали. При всем при этом «домашний палач» отличался крайней набожностью и ханжеством, за что и получил в обществе кличку «духовник». Комната дзя истя­заний в Тайной экспедиции была сплошь увешана иконами, а когда С. И. Шеш­ковский беседовал с допрашиваемыми или просто провинившимися, то в его устах непрерывно звучали библейские тексты. Когда же по его приказу людей начинали сечь или пытать, то под их крики и стоны он с особенным умилени­ем начинал петь акафист Сладчайшему Иисусу или Божьей Матери. Когда же очередного «посетителя» вводили в его комнату, то первое, что бросалось ему в глаза, был большой портрет императрицы в золоченой раме с характерней под­писью: «Ceii портрет величества Есть вклад верного ее пса — Степана Шешковского». Исправно исполняя свое кнутобойное ремесло, он стремился сделать так, чтобы ни одно многолюдное сборище в столице не прошло без его надзора. Рассказывая о С. И. Шсшковско.м, историк П. Ф. Карабанов отмечал, что «он везде бывал, часто его встречали там, где и не ожидали. Имея, сверх того, тайных лазутчиков, он знал все, что происходило в столице: не только преступ­ные замыслы, или действия, но и даже вольные и неосторожные разговоры». Нечего и говорить, что о них тотчас становилось известно Екатерине II. Такая старательность не могла остаться незамеченной, и 4 января 1767 г. он произво­дится в коллежские советники и уже официально получаст должность обер- секрстаря Тайной экспедиции при Сенате. Почти за полтора десятилетия ревностной службы С. И. Шешковский стал хорошо известен императрице, и когда наконец был схвачен Е. Пугачев, то у Екатерины не было сомнений, кого посылать дня допроса своего мнимого мужа. По поводу поимки самозванца она написала генерал-майору П. С. Потемкину в Симбирск следующее письмо: «Повелеваю вам, по получении ссго, перене­сти пребывание ваше в Москву и тамо, под дирекциею князя Михаила Ники­тича Волконского, продолжать разбирательство дела сего важного колодника. Для лучшего же узнания начала и всех концов сего злодейского дела советую вам Чиху из Казани перевести в Москву, также из Оренбурга Почиталипа с товарищами, если еще в живых, как я думаю, находятся. Прочих колодников, дел менее важности имеющих и их самих, можете поручить человекам двум гвардии офицерам и передайте им тайной экспедиции секретаря Зряхова, ко­торый в Оренбурге, и весьма к сим делам привыкшего и то под моими глазами многие годы, а в Москву теперь я отправляю Шешковского в тайную экспеди­цию, который особливый лар имеет с простыми людьми и всегда весьма удачно разбирал и до точности доводил труднейшие разбирательства». Как видим, доз­навательские способности фактического руководителя политического сыска Рос­сийской империи получили высочайшую оценку из монарших уст. Одновре­менно с этим письмом императрица пишет и другое, адресованное находяще­муся в старой столице князю Волконскому. Информируя его, что предводитель Крестьянской войны наконец схвачен и по ее распоряжению отправлен в Мос­кву, она сообщает и о скором прибытии туда своего «домашнего палача»: «...куда сверх того отправляю вам отселе тайной экспедиции обер-секретаря Шешков­ского. дабы вы в состоянии нашлись дело сего злодея привести в ясность и досконально узнать все кроющиеся плутни, от кою родились и кем производи­мы и вымышлены были, дабы тем наипаче узнать нужное к утверждению впредь народной тишины и безопасности, в чем да поможет вам Бог. Что происходить будет, вы не оставьте мне уведомить почаще, дабы я вас снабдить могла иногда нужными наставлениями». Наряду с обычными в подобных случаях вопросами бывшую жену Петра 111 больше всего интересовало, сам ли Е. Пугачев решил объявить себя покойным императором или же его кто-либо подбил на этот поступок, а также как к восставшим попало настоящее голштинское знамя. По прибытии в Москву С. И. Шешковский первым делом явился к М. Н. Вол­конскому и получил от него новые сведения по поводу главаря восстания. 5 ноября 1774 г. в девять часов утра в старую столицу привезли Е. Пугачева, которого посадили на Монетном дворе и приковали к стене надежными це­пями. Уже через час к нему явились князь Волконский и обер-секретарь Тай­ной экспедиции при Сенате. После первого допроса, продолжавшегося до двух часов дня, формальный глава следствия уехал, поручив всю черновую работу своему старательному помощнику. Оставляя с руководителем Кресть­янской войны С. И. Шешковского, князь Волконский приказал, чтобы пос­ледний все «от начала его мерзкого рождения со всеми обстоятельствами до того часа, как он связан, записал» — правительство интересовали все подроб­ности грандиозного народного восстания. Первоначально обер-секретарь Тай­ной экспедиции думал окончить это дело за 60—70 часов, однако не смог уложиться в этот срок. Составляя донесение Екатерине II на четвертый день непрерывных допросов, князь Волконский сообщал императрице, что допрос Пугачева окончить, «по пространству его гнусной истории и скаредных его злых деяний», никак не удается и в лучшем случае он завершится дня через два. Отвергая обвинение в излишней медлительности, он рисует следующую картину напряженного труда следственной комиссии: «Шешковский. всеми­лостивейшая государыня, пишет день и ночь злодеев гисторию, но окончить еще не мог». Несмотря на оптимистические прогнозы М. Н. Волконского и самого исполнителя, следствие в действительности затянулось еще на месяц. Императрица все это время была в курсе процесса и периодически направля­ла его в нужное русло. Так, например, 6 декабря Екатерина II пишет Волкон­скому: «Дополнительные допросы я получила, но изо всего еше не вижу, чтоб объяснилось, кто выдумал самозванчество — сам ли злодей, или иной кто... >1 весьма желаю, чтоб дело это скорее к окончанию приведено было, и жду теперь обещанных от вас допросов, по получению которых отправлю отселе генерал-прокурора с моими повелениями об образе суда...» Наконец на все ин­тересующие императрицу вопросы были получены ответы, и следствие было за­вершено С. И. Шешковским с такой полнотой, что Екатерина II осталась нако­нец довольна. Об этом она сообщила Волконскому: «Ваше письмо от 16-го де­кабря я сего утра получила, и теперь уже к сведению моему ничего не достает». На основании собранных С. И. Шешковским сведений суд над Е. Пугачевым состоялся в Москве 29—31 декабря 1774 г. и приговорил его к смерти. Казнь состоялась 10 января следующего года. Примечательно, что в санях, в кото­рых вождя Крестьянской войны подвезли к эшафоту, его сопровождали свя­щенник и обср-сскрстарь Тайной экспедиции, бывший там на тот случай, если перед смертью тот захочет сказать что-то важное. За активнейшее учас­тие в следствии по делу Е. Пугачева С. И. Шешковский награждается 8 декаб­ря 1775 г. чином статского советника. По возвращении в северную столицу фактический глава Тайной экспедиции начинает заниматься своими привыч­ными розыскными и «воспитательными» обязанностями. Наибольшую изве­стность в послспугачсвскую эпоху получили его действия по расследованию дела Натальи Пассск, ради которого он вновь ездил в Москву, по доносу на иркутского наместника Якобия; следствие по книге Радищева, секретаря кол­легии иностранных дел надворного советника Вальва, подозреваемого в шпи­онаже; дела Новикова и студентов Невзорова и Колокольникова. За эти и многие другие дела С. И. Шешковский в 1781 г. получает чин действительно­го статского советника и становится кавалером ордена св. Владимира 2-й степени, в 1791 г. — «при особо порученных от ея императорского величества делах» — чин тайного советника, а в 1793 г., по случаю заключения мира с турками, получаст ежегодную пенсию в две тысячи рублей. Следует отмстить, что материально «домашний палач» Екатерины II был обеспечен достаточно хорошо — имел свой дом в Петербурге, принадлежавший раньше Бирону, и имения в четырех губерниях. К этому же периоду относятся два описания его внешности. Селиванов, бывший тогда молодым кадетом, впоследствии вспо­минал: «...Шешковский появился у нас в саду; как теперь помню его неболь­шую мозглявую фигурку, одетую в серый сюртучек, скромно застегнутый на все пуговицы и с заложенными в карманы руками». Гораздо более подробное описание принадлежит майору Бехтереву, побывавшему «в гостях» у фактичес­кого руководителя Тайной экспедиции: — «За столом, заваленным грудами бумаг между двух восковых свечей, я разглядел прямо сидевшую против меня добродушную фигуру невысокого, сгорбленного, полного п кротко улыбавше­гося старика. Ему было под семьдесят лет. В таком роде я встречал изображе­ния некоторых, прославленных тихим правлением, римских пап. Жирный, в мягких складочках, точно взбитый из сливок, подбородок был тщательно выб­рит, серые глаза глядели вяло и сонно; умильные, полные губы, смиренно и ласково сложенные, казалось, готовы были к одним ободряющим привет и ласку словам. Белые сквозящие жиром руки в покорном ожидании были сло­жены на животе...» Однако эта неказистая фигурка внушала трепет окружаю­щим. великолепно осведомленным о творимых им делах. Когда, например, А. Радищеву при аресте сказали, что его делом будет заниматься Шешковский, тот упал в обморок. Следует отметить, что в этом деле императрица проявила незаурядные способности сыщика. Критикующая царский деспотизм и крепо­стные порядки книга «Путешествие из Петербурга в Москву» была издана ано­нимно, и в первую очередь надо было определить се автора. То, что найти и наказать его необходимо, Екатерине II стало ясно после прочтения первых тридцати страниц сочинения, которое сразу после этого получило следующую монаршую оценку: «Тут рассевание заразы французской; отвращение от на­чальства...» Внимательный анализ текста сочинения дал царственному сышику довольно много. В одном мсстс книги говорилось, что се автор получил науч­ные познания, и императрица немедленно очертила круг подозреваемых: «Ка­жется, сие знание в Лейпциге получено и доводит до подозрения на господ Радищева и Чалищева, паче же, буде у них заведена типография в дом, как сказывают». В другом месте говорилось о хитростях торговцев, и Екатерина II констатировала: «108 страница, знание имеет подробностей купецких обманов, чево у таможни легко приглядеть можно». Наблюдения государыни были ис­ключительно точны, поскольку Радищев действительно учился в Лсйпцигском университете, заведовал петербургской таможней и отпечатал крамольную книгу в своей домашней типографии. Когда арестованному автору С. И. Шешковс­кий передал слова императрицы о том, что она считает его бунтовщиком хуже Пугачева, и показал ему орудия пыток, тот был морально сломлен и нсмсяпсн- но признался и раскаялся во всем. Информируя Екатерину II о ходе следствия, фактический руководитель Тайной экспедиции так оценивал состояние Ради­щева: «В себе иного не содержит, как он описал гнусность своего сочинения, и кое он сам мерзит». Благодаря этому смертный приговор обвиняемому был заменен ссылкой в Сибирь. Некоторым литераторам везло сшс меньше. Так, например, императрица велела своему верному псу допросить драматурга Я. Княжнина. Как пишет Д. Баитыш-Каменскнй, Княжнин «был допрашиван Шсшковским в исходе 1790 года, впал в жестокую болезнь и скончался 14 января 1791 года». До пос­леднего своего дня служа Екатерине II с собачьей преданностью, фактический глава Тайной экспедиции при Сенате пережил своего непосредственного на- чальника всего лишь на один год. Умершую ищейку похоронили на Невском кладбище северной столицы между могилами писателей Фонвизина и Лукина, на надгробном камне была высечена следующая надпись: «Под сим камнем жами» этого закона, а в случае его нарушения отрешаться от престола. За подоб­ное вольнодумство Кречетова заключили в Петропавловскую крепость «под креп­чайшей стражей» без права писать что-либо и встречаться с родными. Эти и другие подобные дела генерал-прокурору Сената помогал расследовать неутоми­мый С. И. Шешковский, а когда его не стало, то фактическим руководителем политического сыска становится А. С. Макаров, официально возглавивший Тай­ную экспедицию 12 апреля 1794 г. Новому руководителю пришлось приводить в порядок дела этого ведомства, оказавшиеся «после С. И. Шешковского в страш­ном запущении». А. С. Макаров с успехом справился с этой задачей и, подобно своему предшественнику, с успехом пересидел как А. Н. Самойлова, так и его последующих преемников на посту генерал-прокурора правительствующего Сената. Что касается самого Л. Н. Самойлова, то его карьера немедленно кон­чилась после смерти Екатерины 11 6 ноября 1796 г. Вступивший на русский престол Павел I нс любил как свою мать, так и всех людей из ее окружения, и через месяц после прихода к власти отправил генерал-прокурора Сената в от­ставку. В ней А. Н. Самойлов и оставался до своей смерти в 1814 г. Литература: Боголюбов В. Н. И. Новиков и его время. М., 1916; Звягинцев А., Орлов Ю. От первого прокурора России до последнего прокурора Союза. М., 2001; История сыска в России. Минск. 1996. Т. 1. КУРАКИН Алексей Борисович (19 сентября 1759 г. — 30 декабря 1829 г.). В 1796—1798 гг. — генерал-прокурор правительствующего Сената. Старинный княжеский род Куракиных возводит свое начало к правителю Литвы Гедимину. Внук его второго сына, князь Патрикей Александрович, в 1408 г. переходит на службу к московскому князю Василию I и женится на его дочери. Праправнук этого выходца из великого княжества Литовского, князь Андрей Иванович Булгаков, получил прозвище Курака, по которому и стали зваться его дальнейшие потомки. Куракины уверенно входят в число знатней­ших фамилий государства и в XVI—XVII вв. уже 12 представителей этого рода имели звание боярина. В этом качестве они нередко занимали важные государ­ственные посты и входили в ближайшее монаршее окружение. Так, например, когда в 1579 г. Иван Грозный воевал в Литве, столицей во время его отсутствия управлял боярин А. П. Куракин. Боярин И. С. Куракин участвовал в сверже­нии Лжсдмитрия I и возведении на престол Василия Шуйского. Ф. Ф. Куракин был дядькой царевича Федора Алексеевича Романова, а другой Куракин, Борис Иванович, с 1683 г. входил в окружение малолетнего Петра I и с тех пор прини­мал активное участие во всех его начинаниях, будь то потешные полки или Азовские походы. Во время Полтавской битвы Б. И. Куракин командует элит­ным Семеновским полком, а после нее блестяще проявляет себя на диплома­тическом поприще. Стоит отметить, что он был женат на Аксинье Федоровне Лопухиной, ссстрс первой жены Петра I. В свстс этого нет ничего удивитель­ного в том, что его правнук, Александр Борисович Куракин (родной брат Алек­сея Борисовича Куракина, возглавившего впоследствии Сенат) воспитывался вместе о будущим императором Павлом I. Нечего и говорить, что данное об­стоятельство самым непосредственным образом сказалось на служебной карь­ере обоих братьев после вступления сына Екатерины II на трон. Алексей Борисович Куракин вместе с братом Александром получил образо­вание в Лейденском университете, где будущий генерал-прокурор изучал юрис­пруденцию. Прослужив немного в гвардии, князь переходит на гражданскую службу и в 1780 г. становится заседателем 1-го департамента Верхнего земского суда, где получает возможность применить на практике свои познания в обла­сти права. Затем он служит в Экспедиции для свидстсльствования счетов, а затем переходит в Сенатскую канцелярию еще в то время, когда этим высшим органом Российской империи руководил Л. Л. Вяземский. Сам Л. Б. Куракин об этом периоде своей жизни впоследствии вспоминал так: «Около 50 лет про­вел я в гражданской службе: из оных более 13 занимался при генерал-прокуро- ре, заведовавшем в то время все по государству дела — гражданские, полицей­ские и финансовые. Начав туг службу с низших должностей, я обязан был сам обрабатывать и приводить к копну всс дела, через что входил во всю подроб­ность оных и приобрел практические познания о их ходе». За добросовестное выполнение своих служебных обязанностей А. Б. Куракин уже к 35 годам был возведен в чин тайного советника и награжден орденами св. Анны и св. Влади­мира второй степени. Когда в конце 17% г. после смерти Екатерины II императором становится ее сын Павел, он начинает немедленно заменять на государственных постах прежнее окружение своей матери. Начинается стремительное восхождение по служебной лестнице тех. кого новый монарх знал лично. По вступлении его на трон Александр Борисович Куракин, старший браг Алексея, немедленно ста­новится вице-канцлером и до сентября 1802 г. возглавляет (с перерывами) Коллегию иностранных дел. Не был обойден милостями нового государя и его младший брат. 4 декабря 1796 г. Павел I назначает Алексея Борисовича Кура­кина генерал-прокурором Сената, членом Совета при высочайшем дворе и глав­ным директором Ассигнационного банка. Из тайного советника он становится действительным тайным советником, а через год службы в новой должности, 19 декабря 1797 г., получает орден св. Андрея Первозванного. Помимо знака отличия Алексей Куракин получает и материальные свидетельства расположе­ния к себе нового императора — деревни с несколькими тысячами крепостных крестьян и богатые рыбные промыслы на Волге. Круг его обязанностей также расширяется и вскоре он становится министром департамента удельных име­ний и канцлером российских орденов. По инициативе А. Б. Куракина учреж­дается государственный вспомогательный банк для дворян, где он становится главным попечителем. При новом императоре родной брат друга его детства становится чрезвы­чайно влиятельной фигурой, без ведома которой не решалось ни одно важное административное, полицейское, судебное, финансовое или иное дело, вклю­чая продвижение по служебной лестнице тех или иных сановников. Новый генерал-прокурор Сената существенно усиливает прокурорский надзор на ме­стах и в переписке с местными губернаторами предписывает им «требования прокуроров с надлежащим уважением принимать». Получив от своего мало­компетентного в гражданских делах предшественника достаточно большие за­валы нерешенных дел (в общем собрании Сената их скопилось 360. а в различ­ных департаментах этого высшего государственного органа Российской импе­рии ждало своей очереди более 11 тысяч разнообразных гражданских и уголовных дел), А. Б. Куракин начал энергично наводил, порядок в этой области. Павлу I он вскоре представил доклад об учреждении трех дополнительных временных департаментов для скорейшего рассмотрения неотложных дел и о перерасп­ределении нагрузки между постоянными департаментами правительствующего Сената. Император дал свое согласие на предлагавшуюся реорганизацию, и постепенно затор был ликвидирован. Стоит отмстить, что генерал-прокурор Сената первым обратил внимание на незаурядные способности будущего знаменитого реформатора М. М. Сперанс­кого. сделав его сначала своим домашним секретарем, а затем ввел в Сенатс­кую канцелярию. Хотя Павел I и крайне отрицательно относился к наследству Екатерины II и многое в нем стремился изменить, тем не менее он в полной неприкосновенно­сти сохранил Тайную экспедицию при Сенате, возглавлять которую должен был новый глава этого высшего государственного органа. В этом качестве А. Б. Ку­ракин должен был следить за всеми разговорами и критическими оценками по поводу различных нововведений императора, и в первую очередь в области «новоустановленной формы», вызывавшей у военных множество нареканий. За отрицательное отношение к внедряемым в армию новым императором поряд­кам в 1797 г. в опалу попал прославленный полководец А. В. Суворов, выслан­ный Павлом 1 в село Кончанское Новгородской губернии. Не ограничившись этим, царь лично предписал генерал-прокурору Сената установить за А. В. Су­воровым негласное наблюдение, для чего А. Б. Куракин отправил в губернию одного из чиновников Тайной экспедиции коллежского асессора Николаева. Последнему была вручена секретная инструкция, согласно которой он дол­жен был «сколько возможно скрывать от него самого (А. В. Суворова — Авт.) и его окружающих, что предмет пребывания его там и есть полученное оное нал- знрание». Прикинувшись случайно попавшим в село Кончанское по торговым или судебным делам человеком, Николаев обязан был все узнать о людях, посе­щающих прославленного полководца, установить цели их приезда и содержание разговоров. Шпионское ремесло находилось в зачаточном состоянии, и чинов­нику Тайной экспедиции не удалось скрыть от проницательного А. В. Суворова истинную цель своего появления в селе. Уже при первой встрече, как вспоми­нал впоследствии секретный агент, полководец «встретил меня с печальным видом, спросил, откуда я приехал. 51 сказал, что проездом в Тихвин. На что он мне сказал: "Я слышал, ты пожалован чином, и служба большая. Выслужил! Выслужил, — повторил он, улыбаясь. — Продолжай эдак поступать, еще награ­дят". Я в ответ ему сказал, что исполнение воли монаршьей — первейший долг всякого верноподданного. На сие он мне отвечал: "Я б сего нс сделал, а сказал­ся б больным"». Для установления регулярного наблюдения за домом А. В. Су­ворова Николаев получил от Боровичского земского исправника двух солдат «в исправности и расторопности испытанных». Помимо того, шпионить за про­славленным военачальником согласились и два ею соседа по имению. Однако пока А. Б. Куракин организовывал всеохватывающий надзор за опаль­ным полководцем, опала постигла и его самого. Характер императора Павла I был подчас практически непредсказуем, и это стоило мест многим деятелям в эпоху сю царствования. 8 августа 1798 г. А. Б. Куракин был монаршим велени­ем смешен с поста генерал-прокурора Сената и назначен просто сенатором, а вскоре и окончательно отправлен в отставку. Однако Павел I был убит 11 марта 1801 г., и императорский престол перешел по наследству к его сыну Александ­ру I. При новом государе А. Б. Куракин возвращается на службу и становится председателем Комиссии для пересмотра прежних уголовных дел. Его деятель­ность на этом посту заслуживает одобрение нового монарха, который 4 февра­ля 1802 г. назначает А. Б. Куракина генерал-губернатором Малороссии. Этой частью Российской империи бывший генерал-прокурор Сената руководит по­чти шесть лет, одновременно с 1804 г. становясь членом Государственного со­вета. В ноябре 1807 г. слслуст очередное новое назначение, на этот раз на пост министра внутренних дел. Делами нового министерства А. Б. Куракину при­шлось заниматься до 1810 г. В число его многочисленных обязанностей входи­ло снабжение населения продовольствием, медицинское обеспечение, борьба с различными эпидемиями, устройство фабрик и заводов, почтовой связи и мно­гое другое. Поскольку количество входящих и исходящих из Министерства внутренних дел разнообразных бумаг превышало 40 тысяч в год и вверенная ему бюрократическая структура нс справлялась с подобным потоком дел, то А. Б. Куракин немедленно приступил к структурной реорганизации вверенно­го ему ведомства. В ходе ее были пересмотрены обязанности между структур­ными подразделениями Министерства, созданы новые (главное управление ма­нуфактур, почтовое отделение и др.), приведено к оптимальной величине штатное расписание. Говоря об этом этапе своей служебной карьеры, бывший генерал-проку­рор Сената отмечал: «Потом удостоен был отправлением должности генерал- pa северной столицы. В конце того же гола Л. В. Волков покидает пост началь­ника полиции и с января 1780 г. главой столичной полиции становится обер- полицмейстер П. В. Лопухин. На этом ответственном посту он остается до 1783 г.. выслужив чин бригадира на втором году полицейской службы и орден св. Владимира 3-й степени. В 1783 г. в звании генерал-майора его переводят в Тверь в качестве правителя канцелярии местного наместника. Со следующего года по 1793 г. он является гражданским губернатором старой столицы, полу­чив за свое усердие на этом посту в 1791 г. чин гене рал-поручика (в 1796 г. переименованный в генерал-лейтенантский) и орден св. Владимира 2-й степе­ни. С 1793 г. и до конца правления Екатерины II П. В. Лопухин занимает должность ярославского и вологодского генерал-губернатора. Вступивший на престол Павел I в 1796 г. пожаловал его орденом св. Алек­сандра Невского, чином тайного советника и званием сенатора. Новоиспечен­ный сенатор изо всех сил стремился выслужиться перед новым монархом и вполне достиг своей цели, когда в следующем году Павел I приезжал на коро­национные торжества в Москву. Находясь там в марте—апреле 1797 г., импера­тор обратил внимание на Анну Петровну Лопухину, девятнадцатилетнюю дочь П. В. Лопухина, бывшую, по отзывам современников, исключительной краса­вицей. Вскоре она становится любовницей Павла 1, а на ее отца проливается дождь монарших милостей. В июле 1798 г. император вызывает его в северную столицу и 6 августа делает генерал-прокурором правительствующего Сената и членом Совета при высочайшем дворе. Помимо этого он получает чин дей­ствительного тайного советника, ордена св. Андрея Первозванного, св. Иоанна Иерусалимского, св. Анны, а также портрет Павла I, что считалось по тем временам признаком особого расположения государя. Помимо того император подарил ему большой дом на Дворцовой площади в Петербурге, а также бога­тое и многолюдное местечко Корсунь в Киевской губернии. Не обделил Павел I и свою фаворитку — Анна Лопухина получает придворное звание камер-фрей- лины. затем статс-дамы, а также ордена св. Екатерины и св. Иоанна Иеруса­лимского. Статс-дамой становится и Екатерина Николаевна, жена П. В. Лопу­хина. 1799 г. приносит генерал-губернатору Сената новые знаки отличия: в январе указом императора он возводится с нисходящим потомством в княжес­кое достоинство Российской империи, в феврале получает титул светлости (при Павле I этой чести удостоилось всего пять человек), в марте ему высочайше разрешается употреблять для ливреи слуг тс же цвета, которые составляли лив­рею у императорских слуг. Сверх того ему вручается бриллиантовый знак орде- па св. Андрея Первозванного. Тем нс менее поток монаршьих милостей иссяк так же внезапно, как и начался, и уже 7 июля 1999 г. П. В. Лопухин отправля­ется в отставку, переезжает в Москву и вплоть до конца царствования Павла I больше никаких должностей не занимает. Павел Петрович, сын П. В. Лопухина, рассказывал впоследствии, что его отец был человек «даровитый и в особенности отличался необыкновенной лег­костью и быстротою работы». Подобное мнение можно было бы счесть пристра­стным, однако и И. И. Дмитриев отмечал, что новый генерал-прокурор Сената «скоро понимал всякое дело, но никаким с участием не занимался». Тем не менее он однозначно утвержтал, что П. В. Лопухин был более опытен и сведущ в делах, нежели его предшественник на этом посту А. В. Куракин. Д. Бантыш- Камснский характеризует его как «ловкого царедворца», Е. Р. Дашкова — как безнравственного человека, а И. И. Дмитриев дает ему следующую оценку: «Не предполагаю, чтобы он хотел сделать кого несчастным, по равно н того, чтобы он решился, стоять за правду». Как генерал-прокурор Сената П. В. Лопухин руководил и Тайной экспедицией, которая по воле Павла I продолжала слежку за А. В. Суворовым и другими офицерами русской армии. В качестве секретного агента для этой пели в 1799 г. исподьзовался статский советник Е. Фукс, ставший впоследствии личным секретарем прославленного полководца. В январе этого года Тайная экспедиция направляет его в корпус генерала Л. Г. Розсибсрга с предписанием «сделать точное и строжайшее на­блюдение неприметным образом об офицерах... в каких они подлинно связях, мнениях и сношениях, и не имеют ли какого-либо действия иностранные про­тивные внушения и соблазнительные книги...» Прибыв в заграничный корпус русской армии. Фукс немедленно приступает к своим обязанностям и уже в феврале доносит в Тайную экспедицию, что «по содержанию данной мне инст­рукции употребил все возможные способы для разведывания об образе мыслей итальянского корпуса и о поведении офицеров». В мае того же года шпион доносит своему начальству, что «по всем военным письменным делам употреб­ляет меня его сиятельство граф Александр Васильевич Суворов» и старательно пересылает в Петербург копии писем полководца, а также информирует обо всех его встречах с генералами и офицерами. Под таким неусыпным шпионс­ким надзором и пришлось А. В. Суворову совершать свой знаменитый италь­янский поход. Новый взлет карьеры П. В. Лопухина начинается с восшествием на престол Александра I. В день коронации новый монарх дарит ему богато украшенную табакерку с собственным портретом и в 1801 г. возводит в действительные камергеры и делает членом Государственного совета, занимавшегося важней­шими делами империи. С 1803 по 1810 г. П. В. Лопухин находится на посту министра юстиции и генерал-прокурора, одновременно возглавляя комиссию по кодификации законодательства, на которую новый император возлагал боль­шие надежды. Там ему пришлось сотрудничать с М. М. Сперанским, внесшим большой вклад в работу комиссии в качестве товарища министра. Отстаивая независимость от местной власти прокурорского надзора, министр юстиции стал инициатором постановления, принятого в 1805 г. Сенатом о том, что гу­бернаторы не имеют прав;) давать предписания прокурорам, которые непос­редственно подчиняются самому генерал-прокурору. Поскольку министр юс­тиции числился на хорошем счету у нового императора и к тому же имел не­посредственный опыт руководства как петербургской полицией, гак и упраздненной к тому времени Тайной экспедицией при Сенате, то неудиви­тельно, что именно ему Александр 1 поручает возглавить Комитет «для рас­смотрения дел по преступлениям, клонящимся к нарушению общего спокой­ствия» (Комитет общей безопасности), созданный царским указом от 13 янва­ря 1807 г. Значение этого межведомственного органа государственной безопасности в преддверии надвигающейся смертельной схватки с Наполео­ном было исключительно велико, и пост его главы император мог доверить только надежному человеку. Как уже отмечалось выше, в связи с образованием Министерства полиции Комитет обшей безопасности с 1810 г. во многом теря­ет свое значение и его руководитель получает новые назначения в рамках Госу­дарственного совета. С 1810 по 1816 г. П. В.Лопухин является председателем Департамента граж­данских и духовных дел. с 1812 г. возглавляет Департамент законов и с 1812 по 1816 гг. руководит Департаментом экономии Государственного совета. За свою деятельность на этих постах в 1814 г. он получает чин действительного тайного советника первого класса, что приравнивалось к воинскому чину генерал- фельдмаршала (как отмечают специалисты, за все время существования Рос­сийской империи этот высокий чин носило немногим более десяти человек). С 1816 г. и до конца жизни П. В. Лопухин является председателем Государ­ственного совета и Комитета министров, сосредоточивая в своих руках почти все нити управления Российской империи. 2 ноября 1826 г. он обратился к Николаю 1, сменившему Александра I на русском престоле, с просьбой об отставке: «В службу вступил я в царствование блаженные памяти государыни Елизаветы Петровны 1760 г. марта 5-го дня, и прослужил оную как в военном, так и в гражданском звании со всем усердием верноподданного. Усилившаяся жнего; произвол водворился окончательно и над людьми, и в деловых решени­ях. Генерал-прокурор слспо исполнял все полученные повеления и никогда нс возражал». Понятно, что подобный глава Сената казался Павлу I идеальным и, по всей видимости, «великому визирю» была бы гарантирована долгая и ус­пешная карьера, если бы не дворцовый переворот. Как и всс его предшественники па этом посту, П. X. Обольянинов был формальным руководителем Тайной экспедиции при Сенате. В качестве главы политического сыска он ведал надзором за арестованными, сосланными и на­ходящимися под надзором государственными преступниками, которых к кон­цу правления Павла I насчитывалось около 700 человек. По личному повеле­нию императора он осуществлял «наблюдение за поведением» Николая Румян­цева, сына прославленного полководца, а также за бывшими фаворитами государя — князем Александром Куракиным, графами Кириллом и Андреем Разумовским и другими высшими сановниками. Не избежал слежки за собой и его предшественник на этом посту бывший генерал-прокурор Сената Алексей Борисович Куракин. Хотя обязанности политического сыска П. X. Обольяни­нов исполнял явно дисциплинированно и пунктуально, тем не менее ограни­ченный ум солдафона нс был создан для подобного рода деятельности. Его ограниченностью и воспользовались заговорщики, которые, чтобы нс возбуж­дать излишних подозрений, избрали его дом в качестве места своего сбора, где они и арестовали незадачливого генерал-прокурора Сената в ночь убийства Павла II марта 1801 г. Взошедший на престол Александр I первым делом вер­нул на высший государственный пост А. А. Беклсшова, а П. X. Обольянинова отправил в отставку 16 марта. После этого он целых семнадцать лег проживал в своем доме в Москве, нс занимаясь никакой деятельностью. С 1816 по 1832 гг. он трижды избирался московским губернским предводителем дворянства. Ни­чем не проявив себя за все время царствования Александра I, П. X. Обольяни­нов ходатайствовал перед следующим государем о смягчении участи декабри­ста Е. П. Оболенского, приговоренного к смертной казни, которая была впо­следствии заменена каторжными работами. Бывший генерал-прокурор Сената был женат на Анне Александровне, урожденной Ермолаевой, однако детей от этого брака у них не было. При череде генерал-прокуроров Сената, стремительно сменявших друг дру­га при Павле I, фактическим руководителем Тайной экспедиции в его царство­вание стал Александр Семенович Макаров. Об этом преемнике С. И. Шешков­ского известно весьма немного. Родился он в 1750 г. и то ли в девять, то ли в пятнадцать лет поступил на государственную службу. Точных данных о его начальной карьере не сохранилось, однако в 1786 г. он производится в над­ворные советники и служит секретарем при рижском генерал-губернаторе Ю. 10. Броуне. После этого он перебирается в северную столицу и продолжает службу под началом Шешковского, который и заметил способного чиновника, произведенного в коллежские советники 17 октября 1791 г. После смерти сво­его печально знаменитого предшественника А. С. Макаров 12 апреля 1794 г. возглавляет Тайную экспедицию при Сенате и приводит в порядок дела этого грозного ведомства. Первым делом надо было разобраться с документацией, а затем на повестку дня стал ремонт мест заключения, поскольку уже через лва дня после вступления на престол новый император распорядился «для содер­жания под стражсю по делам, до тайной экспедиции относящимся, изготовить дом с удобностью для содержания в крепости». Павел I имел в виду Алсксеев- ский равелин в столице. Мера была более чем своевременная, поскольку в отчете А. С. Макарова рисуется следующая неприглядная картина: «Деревян­ный лом находится в великой ветхости, для жительства не может более просто­ять, как гол, а казематы, по освидетельствованию, к житию совсем нс способ­ны, поелику от вала земляного своды промерзают, проходит течь и находится великая через сис сырость и тяжелый воздух». Вслед за этим фактический глава Тайной экспедиции посещает и другие тюрьмы с государственными преступ­никами, подчиненные его ведомству, и составляет подробный доклад о содер­жащейся в Кексгольмской крепости членах семьи Пугачева. Следует отметить, что, в отличие от своего предшественника, А. С. Макаров обладал редкой способностью понравиться не только своему непосредственно­му начальству, но и большинству подследственных, дела которых он по долгу службы расследовал. Побывавший узником Петропавловской крепости буду­щий генерал А. П. Ермолов назвал фактического главу Тайной экспедиции человеком «честнейшим и порядочным». Подобного мнения придерживался и прошедший через это страшное ведомство В. Пассек: «Я нашел в Петербурге Александра Семеновича Макарова и Егора Борисовича Фукса, облегчавших сколько было в силах их... в содрогание приводящую Тайную экспедицию». Лифляндский пастор Зейдер. попавший в сибирскую ссылку из-за владения запрещенной Павлом I книгой, так описывает манеру ведения им допроса: «Макаров — человек весьма добрый и приветливый, с первого взгляда я почув­ствовал к нему большое доверие. Он сел возле меня и ласково сообщил причи­ну моего ареста». С другой стороны, «добрым и приветливым» следователем было весьма довольно и начальство: в 1798 г. А. С. Макаров производится в действительные статские советники, на следующий год получает орден св. Анны первой степени, а в 1800 г. назначается сенатором с повышением в чине до тайного советника. В отличие от его непосредственного последнего начальника П. X. Оболья- нинова, карьера А. С. Макарова не оборвалась с убийством Павла I и восше­ствием на престол нового монарха. Уничтожив Тайную экспедицию, Алек­сандр 1 назначает се фактического руководителя в состав Комиссии по пере­смотру прежних уголовных дел, оставшихся ему от предшествующего царствования. Амнистия проводилась достаточно широкая, и из 700 прохо­дивших по делам Тайной экспедиции лиц немедленно было освобождено 482 человека. Исследователи отмечают убежденные монархические воззрения А. С. Макарова, особо наглядно проявившиеся в «Деле о восстановлении уте­рянной Сенатом власти», возбужденном летом 1801 г. по докладу графа П. В. За- вадовского. Вместе с сенаторами П. И. Пущиным, Толстым, С. И. Салагоповым и И. С. Захаровым бывший глава Тайной экспедиции составляет свой отзыв на этот проект, в котором категорически отвергается сама мысль о какой- либо самостоятельности Сената и утверждается, что данное высшее государ­ственное учреждение обязано действовать «на основании законов и во испол­нение особенных императорского величества повелений». Когда для проти­водействия масонским козням и французскому шпионажу 13 января 1807 г. создается Комитет обшей безопасности, то в его состав вместе со своим быв­шим начальником П. В. Лопухиным входит и сенатор А. С. Макаров. Данное назначение следует расценивать нс только как признание его профессиона­лизма в сфере политического сыска, но и как знак высокого императорского доверия. Бывший фактический глава Тайной экспедиции с энтузиазмом бе­рется за привычное дело и начиная с первого заседания нового органа госу­дарственной безопасности, состоявшегося 15 января 1807 г., не пропускает ни одного из них вплоть до февраля 1809 г., когда посещать заседания он не смог из-за состояния здоровья. Следует отмстить, что подобной пунктуально­стью нс отличался даже инициатор создания Комитета обшей безопасности Н. Н. Новосильцев. Точная дата смерти А. С. Макарова неизвестна, предпо­ложительно, это 1809 или 1810 г. Литература: Звягинцев А., Орлов Ю. От первого прокурора России до по­следнего прокурора Союза. М., 2001; Федорченко В. Дворянские роды, просла­вившие Отечество. М.; Красноярск, 2001; Севастьянов Ф. Л. Сенатор А. С. Ма­каров — руководитель «Высшей политики» России конца XVIII — начала XIX в. // Новый часовой. 1999. № 8—9.

В начало
Часть 7

КОМИТЕТ ОБЩЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ

ЛОПУХИН Петр Васильевич (1753 г. - 6 апреля 1827 г.) С 1807 г. возглавлял Комитет обшей безопасности. См. его биографию на с. 144—147. МИНИСТЕРСТВО ПОЛИЦИИ БАЛАШОВ Александр Дмитриевич (13 июля 1770 г., Москва, — 8 мая 1837 г., Кронштадт). В 1810—1819 гг. возглавлял Министерство полиции. Основателем данного дворянского рода был живший в начале XVI в. Андрей Балашов. Вплоть до отца будущего министра полиции ни один из представите­лей этого рода крупной карьеры не сделал. Дмитрий Иванович Балашов < 1726— 1790 гг.) дослужился до чина тайного советника, обер-прокурора Сената и в 1786 г. сам стал сенатором. Он сумел дать сыну неплохое домашнее образова­ние, благодаря которому мальчик изучил французский и немецкий языки, ариф­метику. геометрию, артиллерию, фортификацию и механику. Впрочем, подоб­ное образование может считаться неплохим лишь по меркам нашего време­ни — отдавая должное врожденным способностям А. Д. Балашова, Ф. Ф. Внгель констатирует: «Природа дала ему взамен приятной наружности все, что нужно для успехов: хитрость грека, сметливость и смелость русского, терпение и скром­ность немца. В ученом смысле, как все тогда в России, получил он плохое образование, но, по мере возвышения в чинах и местах, более чувствовал он потребность в познаниях, кидался на них с жадностью и с быстротою все по­жирал. Заронись одна благородная искра в этот необыкновенный ум, воспла­мени его, и отечество гордилось бы им... Он ростом был мал, только что нс безобразен, и черты лика его были неблагородно выразительны; а послушаешь его немного, то начнешь смотреть на него с удовольствием»». Пяти лет от роду, 4 октября 1775 г., родители записывают его фурьером в лейб-гвардии Преображенский полк. Оставаясь дома, через три года, в январе 1778 г., производится в сержанты. I июля 1781 г. определяется в пажи ко двору и в ноябре того же года определяется в Пажеский корпус. Природные дарова­ния А. Д. Балашова нс остались не замеченными даже в юном возрасте, и 26 сентября 1787 г. он был пожалован в камер-пажи. 10 января 1791 г. он за­канчивает Пажеский корпус и зачисляется поручиком в лейб-гвардии Измай­ловский полк, где он командовал ротой. За недостатком средств 1 января 1795 г. переводится в чине подполковника в Астраханский гренадерский полк. В 1795— 1796 гг. будущий министр полиции находится «при занятии польского края», после чего в начале следующего года командируется в Казань для формирова­ния нового полка. С этим заданием он справляется успешно, и с 1797-го до февраля 1799 г. командует Казанским гарнизонным полком. В 1798 г. со звани­ем полковника А. Д. Балашов получает и свою первую награду — орден Св. Анны четвертой степени. 21 февраля 1799 г. он производится в генерал-майоры и назначается комендантом Омской крепости и шефом Омского гарнизонного полка. Однако в царствование Павла 1 карьера военного была подчас абсолют­но непредсказуема, и 20 января 1800 г. А. Д. Балашов получаст от императора высочайший выговор и на следующий день увольняется из службы «за отноше­ние по своей должности к генерал-прокурору, а нетям к Е.И.В». Тем не менее опала оказалась непродолжительной, и уже в ноябре того же года он вновь принимается на службу в армию и назначается военным губернатором в Ревель и шефом местного гарнизонного полка с поручением заниматься вооружением побережья Балтийского моря на случай нападения английского флота и коман­довать корпусом войск генерал-лейтенанта Ф. В. Остсн-Саксна. 23 августа 1804 г. он назначается шефом Троицкого мушкетерского полка, предназначенного для перевода на Кавказ, но, недовольный этим назначением, уже на следующий месяц выходит в отставку «по домашним обстоятельствам». Однако через два месяца А. Д. Балашов вновь возвращается на военную службу и получает назначение на пост обер-полицмейстера Москвы, который занимает с 20 декабря 1804 г. по 24 ноября 1807 г. В этот период он и получаст свои первые навыки полицейской деятельности, которые неоднократно приго­дятся ему в дальнейшем. Очевидно, к сфере сыска у него имелись немалые природные задатки и склонности, поскольку недолюбливавший его поэт и ме­муарист князь И. М. Долгоруков дал А. Д. Балашову следующую характеристи­ку: «Человек черный, владеющий в тончайшей степени шпионским искусством и по сердцу привязанный к сему низкому ремеслу». После трехлетней работы в старой столице он менее чем на полгода назначается исправляющим долж­ность генерала-кригс-комиссара Военного министерства, т. с. главным интен­дантом армии. 23 марта 1808 г. А. Д. Балашов становится обер-полнцмейсте- ром северной столицы, а со 2 февраля следующего года становится военным губернатором Петербурга и генерал-адъютантом императора. В марте этого же года ему присваивается чин генерал-лейтенанта. В этот период времени проис­ходит сближение А. Д. Балашова с Александром 1 и его знакомство с М. М. Спе­ранским. Последнему умный и образованный обер-полицмейстер поначалу понравился, и, очевидно, не без его протекции 1 января 1810 г. император назначает своего генерал-адъютанта членом Государственного совета, а 25 июля того же года — министром полиции. Это назначение стало звездным часом А. Д. Балашова, который энергично принялся создавать новое ведомство. Имея собственные идеи относительно организации повой структуры, которые возникли у него во время руководства полицией обеих столиц (еще в должности обер-полицмейстера он составил «Примерное положение полицейской особенной экспедиции»), новый министр посчитал необходимым тщательно изучить передовой по тем временам опыт полиции Франции. Вскоре после своего назначения на новый пост он отправ­ляет русскому посланнику в Пруссии следующее письмо: «Что же касается до устава высшей секретной полиции во Франции, то на доклад мой Его Импера­торское Величество изъявить изволил Высочайшее Соизволение на употребле­ние вашим сиятельством нужной для приобретения сего манускрипта суммы, хотя б она и ту превосходила, которую австрийское правительство заплатило, лишь бы только удалось вам сделать сие, теперь весьма нужное приобретение, в чем особенно Его Величество изволил интересоваться». Поскольку на Мини­стерство полиции был возложен широчайший круг обязанностей (наряду с на­блюдением и пресечением «происшествий» и «неповиновений», оно должно пресекать шарлатанство, совращения, осуществлять надзор за тюрьмами, арес­тантами, беглыми, раскольниками, притонолсржатслями, буянами, развратни­ками и пр., обеспечивать рекрутские наборы, сооружение мостов, бесперебой­ное снабжение продовольствием, контролировать корчмы и т. п.), то, чтобы не упустить за этой текучкой важные дела, А. Д. Балашов учреждает для них Осо­бенную канцелярию. На эту структуру были возложены «дела по ведомству иностранцев и заграничным паспортам», «цензурная ревизия» и «дела особен­ные», в число которых входили «всс тс дела, которые министр полиции сочтет нужным предоставить собственному его сведению и разрешению». Понятно, что под «делами особенными» понималась прежде всего любая антигосудар­ственная деятельность во всех ее проявлениях. Правителем Особенной канце­лярии был назначен Я. И. де Санглен, служивший до этого в Адресной конто­ре, где регистрировались иностранцы. Современники отмечали, что он являлся «начальником тайной полиции при министре Балашове, был несколько време­ни очень близок к императору Александру I, имел от него важные поручения, опечатывал вместе с Балашовым бумаги Сперанского в день его ссылки». В це­лом А. Д. Балашов сумел достаточно быстро наладить работу своего ведомства, которое его соперник В. П. Кочубей, возглавлявший конкурирующее мини­стерство внутренних дел, назвал «министерством шпионажа». Поскольку, как показывали предыдущие попытки Александра I создать эф­фективный орган государственной безопасности, одну из главных угроз для себя власть видела в масонстве, способном стать чрезвычайно опасным оруди­ем в руках Франции, новый министр полиции незамедлительно пытается взять это явление под правительственный контроль. Поставив об этом в известность императора, А. Д. Балашов вступает в масонскую ложу «Соединенные друзья», основанную в 1802 г. по французской системе камергером А. А. Жеребцовым в Петербурге. Когда I» беседе с де Санглсном об этом факте ему сказал Александр I, то начальник Особенной канцелярии ответил: «Знаю, государь, от самого ми­нистра и удивляюсь, каким образом министр полиции принят в сотрудники и собраты». Как пишет в своих воспоминаниях де Санглен, император в ответ только засмеялся. В августе 1810 г., через месяц после назначения министром, А. Д. Баташов направляет руководителям масонских лож следующее письмо, в котором он предлагает им определиться в своих взаимоотношениях с прави­тельством: «Начальникам существующих здесь масонских обществ известно, что правительство, зиая их существование, не полагало никаких препятствий их собраниям со своей стороны, и общества сии заслуживают ту справедли­вость, что доселе они не подавали ни малейшего повода к какому-либо на них притязанию. Но неосторожностию некоторых членов, взаимных лож состяза­ниями и некоторою поспсшпостию к расширению их новыми и непрестанны­ми принятиями, бытие сиих обществ слишком огласилось. Из тайных они ста­ли почти явными и тем подали повод невежеству или злонамеренности к раз­ным на них нареканиям. В сем положении вещей и дабы положить преграду сим толкованиям, правительство признало нужным войти подробнее в правила сих обществ и удостовериться в тех основаниях, на коих они могут быть терпи­мы или покровительствуемы». После этого министр полиции вызвал к себе руководителей лож и от имени императора предъявил им ультиматум: или они полностью подчиняются ему как представителю правительства, и тогда им бу­дет даровано покровительство, или только ограничатся предоставлением све­дений о деятельности своих лож в виде ежемесячных отчетов, но тогда они будут только «терпимы». Руководители масонских братств избрали второй ва­риант и предоставили требуемые сведения, хотя имеются данные, что не все руководители лож в полном объеме сообщили о себе информацию. Следует отмстить, что вскоре после начала своей деятельности А. Д. Бала­шов начинает вызывать недовольство не только М. М. Сперанского, но и само­го императора. Причина этого кроется в самом характере Александра I, кото­рый, как «хитрый византиец», руководсгвовадся старым как мир правилом раз­делять и править, нс допуская ни у одного из своих подчиненных слишком большого обт»сма власти и контролируя их с помощью друг друга. Жозеф де Местр отмечал, что «основное его правило состояло в том, чтобы каждому из своих помощников уделять лишь ограниченную долю доверия». В силу этого энергичные действия руководителя полиции неожиданным образом оберну­лись против него в глазах императора, который в беседе с де Сангленом как-то сказал о его начальнике: «Балашов вес желает более и более пространства для своего министерства; он хочет завладеть веем и всеми. Это мне нравиться нс может». Очевидно, не без подачи М. М. Сперанского в разговоре с тем же начальником Особенной канцелярии Александр I отозвался о А. Д. Балашове как о «подлом интригане». Тем не менее даже при таком отношении к себе министр полиции при помощи своего помощника сумел убедить императора, что его реформатор — это «второй Мазепа», и добиться в марте 1812 г. ареста М. М. Сперанского и М. Д. Магницкого. Этого либеральная общественность А. Д. Балашову так никогда и не смогла простить. Вынужденный признать сельским хозяйством, однако из этой затеи ничего нс вышло и он перебрался в Нижний Новгород, где был избран местным дворянством в заседатели восста­новленного Александром I совестного суда. Вскоре Яков Иванович перебрался в Москву, где занял должность товарища советника удельной экспедиции, но и здесь не задержался надолго. В 1804— 1806 гг. он — преподаватель Московского университета, где читал «тактичес­кие лекции». Затем вновь был принят на службу и определен к генерал-адъю- танту князю Петру Михайловичу Волконскому, который в это время вместе с графом Х.АЛивеном практически руководил военным ведомством. Сопровож­дал П.М.Волконского во время его путешествия по Европе, однако был ото­слан в Россию «по ненадежности». По возвращении Санглен состоял при военном министре генерале от артил­лерии графе Алексее Андреевиче Аракчееве. В это же время занимался написа­нием исторических и «тактических отрывков». Вскоре, обиженный на то, что не ему было поручено издание военного жур­нала, он вновь подал в отставку. Позднее де Санглен руководил иностранным отделением при военном гу­бернаторе Петербурга генерал-адъютанте Александре Дмитриевиче Балашове. После учреждения адрес-конторы де Санглен возглавил иностранное отде­ление при ней. За труды при учреждении адрес-конторы он был награжден орденом Святого Владимира 4-й степени. При учреждении Министерства полиции де Санглен по поручению мини­стра А. Балашова написал устав вновь создаваемого учреждения. В начале 1812 г. он был назначен директором особенной канцелярии Министерства полиции, но после «дела Сперанского», в котором играл ключевую роль, был переведен царем в военное ведомство и 14 апреля 1812 г. занял пост директора Высшей воинской полиции при военном министре. Во время Отечественной войны он совмещал эту должность с обязанностя­ми генерал-гевальдигера 1-й Западной армии (22 июля — 13 августа 1812 г.) 2 сентября 1812 г. вместе со своей канцелярией Яков Иванович был отправ­лен в Петербург, где до 1816 г. исполнял обязанности руководителя русской военной контрразведки. 23 марта 1816 года де Санглен вышел в отставку (с причислением к героль­дии) и производством по 4000 рублей ежегодно. В царствование Николая I он получил известность как сочинитель в мос­ковских литературных кругах. Оставил интересные мемуары, написанные в 1860 году и доведенные до 1831 года. В них дал себе следующую меткую и нелицеприятную характеристику: «Здоровья слабаго, темперамента пылкаго, воображения пламеннаго. В безделицах суетлив, в важных случаях холоден, покоен. Страстно всегда любил науки и никогда не переставал учиться. В душе всегда был христианином, однако же нс покорялся слепо многим обычаям, но всегда был жарким антагонистом противников религии. Любил новое свое оте­чество Россию. Чтил государыню высоко, всем людям без изъятия желал доб­ра, но всякое добро, мною сделанное, обращалось мне во вред, может быть от того, что каждый поступок мой был с примесью тщеславия и себялюбия. Был обходителен, но всегда скромен, делил последнее с ближним, редко с кем ужиться мог. надоедал часто и семейству своему, и (бывало) увижу только малейшее неблагородство, вспыхну, выхожу из себя. С начальниками, кроме адмирала Спирилова, был вечно в ссоре. Только что увижу темную сторону, человек, как-бы высоко не стоял, мне огадится, и я в подобных случаях не умел даже в пределах должного приличия оставаться... В мирном положении я скучен, недоволен собой и другими, в свалке с судь­бою все хорошо. Врагов своих любил, почитал их лучшими своими приятеля­ми, стражею у ворот моей добродетели, ибо исправлял себя, видя их недостат­ки. Величайшая вина моя состояла в том. что я до поздних лет нс вникал в жизнь, принимал каждого человека за такого же прямодушного, каков был сам. и шел вперед, основываясь на правоте своей без оглядки. Искренно верил добру и нигде не подозревал зла. Предпочитал честь, даже страдания за истину святую, всем благам мира. За обиженных, невинных, стоял я грудью, но защи­щал их слишком нескромно, пятнал г.г. утеснителен, великих земли сей. Эти недостатки изолировали меня от прочих людей, навлекли кучу врагов, подвергли ужаснейшей клевете; но не могли поколебать железной волн моей». Умер Яков Иванович де Санглен в чине действительного статского советни­ка в 1864 г. Литература: Записки Якова Ивановича де Санглена // Русская старина. 1882. Т. XXXVI. Декабрь. С. 443-498; Русская старина. 1883. Т. XXXVII. Январь. С. I- 46. Февраль. С.375-394; Русская старина. 1883. Т. XXXVIII. Март. С. 539-578. КУРУТА Дмитрий Дмитриевич (1769 г., Константинополь, — 13 марта 1833 г.) В 1815—1831 гг. возглавлял Высшую военно-секретную полицию. Граф, генерал от инфантерии. Национальность — «греческого дворянства из архонских детей». На службу поступил в 1787 году из Корпуса чужестранных единоверцев. Карьера Куруты сложилась сразу же необычайно успешно, т. к. он был оп­ределен для обучения феческому языку восьмилетнего великого князю Кон­стантина Павловича. Это обстоятельство послужило отправной точкой всей его дальнейшей успешной карюрс. В том же 1787 году Курута произведен в подпоручики С.-Петербургского гре­надерского полка, из которого в 1788 г. переведен мичманом во флот. В 1803 г. в чине подполковника был назначен в Свиту Его Величества по квартирмейстер- ской части. За отличие в Аустерлинком сражении Дмитрий Дмитриевич был награжден орденом св. Владимира 4-й степени с бантом, участвовал в кампании 1807 г. в Пруссии. В 1808 г. Д. Д. Курута был произведен в полковники, ас 1810 по 1811 г. состоял полковым командиром Дворянскою полка. В 1812 г. он исправлял должность оберквартирмейстера 5-ю корпуса, в со­ставе которого принимал участие в сражениях под Бородином и Красным. За отличие, проявленное в кампании против французов, в декабре 1812 г. был произведен в чин генерал-майора. После изгнания французов из пределов России Д. Д. Курута участвовал в заграничных походах 1813—1814 гг.: в сражениях под Бауцсном, Дрезденом, Кульмом, Лейпцигом, Фер-Шампенуазом. В 1815 г. Курута был определен начальником Главного штаба великого кня­зя Константина Павловича в Варшаве, тогда же назначен директором 2-го ка­детского корпуса и шефом Дворянского полка с оставлением при прежних должностях. Одновременно, в связи с созданием в 1815 году в Варшаве Высшей военно- секретной полиции, генерал-лейтенант Курута фактически стад осуществлять непосредственное руководство се деятельностью. На этом посту он проявил себя довольно разумным и энергичным руководителем, сумевшим эффективно привлечь к контрразведывательной работе не только непосредственно подчи­ненных ему воинских начальников, но также губернское начальство и местную полицию. Дмитрий Дмитриевич неизменно проявлял заботу о своей агентуре. Так, в мае 1821 г. он писал своему ближайшему помощнику управляющему отделением Высшей военно-секретной полиции в Варшаве полковнику Егору Гаврилови­чу Кемпсну: «Его Императорское Высочество Цесаревич повелеть соизволил: агентам высшей военной полиции, здесь находящейся, Самуелю Шсйнфсльду, состоящему в Варшаве в сем звании от бытности г. генерал-фельдмаршала князя Барклай-де-Толли, и Яну Зглинскому, служащему уже седьмой год... в награду усердной и верной службы выдать каждому по 15, а всего 30 червоных». А впрочем, это не было самым крупным вознаграждением. Агентов, вы­полнявших наиболее важные задания, поощряли н посолиднсс. Так, работав­ший за границей во Франкфурте-на-Майне поручик Швейцер получил в ап­реле 1824 года через банкирский дом 207 червонцев, а некоему Вестермейсру в июле 1826 года было выдано 30 червонцев и 15 злотых. Руководимая Курутой Высшая военно-секретная полиция активно занима­лась контрразведыватсльной работой за рубежом. Ее сотрудники отслеживали на территории сопредельных с Россией государств вражеских агентов, засыла­емых в империю. За подобными лицами немедленно устанавливалось наблю­дение. Так. в 1828 году Дмитрий Дмитриевич писал начальнику 25-й пехотной дивизии генерал-майору Рейбницу: «Я предписал Вашему Превосходительству принять надлежащие меры к секретному наблюдению за некоим Лишамером... который по дошедшим ко мне из-за границы сведениям... подозревается, что он сеть тайный агент австрийскаго правительства. По полученным ныне из-за границы же сведениям, я предлагаю Вам принять те же самые меры, как о Лишамере. и насчет некоего Траутфетера, который, подобно первому, отпра­вился из Галиции в Россию. И обо всем, что окажется насчет его, Траугфетера, занятий, связей и переписки, мне немедленно с подробностию донести». Од­новременно городскому почтмейстеру было послано распоряжение «обратить особое внимание на переписку сих двух лиц, рассматривая подробнейше все письма, к ним адресованные или от них отправляемые». К делу разоблачения засылаемых в Россию агентов Курута успешно привле­кал губернские власти. Как пишет сотрудник РГВИА А.Канунников в своей статье, посвященной деятельности военно-секретной полиции России, в архивах сохранилась за­писка из гродненской губернской управы в отделение Высшей воснно-сскрст- ной полиции об образе жизни некоего англичанина де Ласси, помещика этой губернии: «В Гродненской губернии деревни Аугустовки помещик англичанин де Ласси... живет весьма пышно, дом его невозбранный к приезду каждого и кто только приедет, хотя и незнакомый... Он, де Ласси, старается иметь корот­кую дружбу но большей части с знакомыми помещиками, военными и граж­данскими чиновниками. В тамошней окружности говорят, что его, де Ласси, доходы с имения нс могли бы быть достаточными на все его расходы». На записке стоит резолюция великого князя Константина Павловича, пред­назначенная генерал-лейтенанту Д. Д. Куруте: «По сей бумаге от меня секрет­но написать, что представляю на его (гродненского губернатора. — Авт.) благо- раземотрсние, будс разеудит разведать о шпионе». Выполняя указание наместника, Дмитрий Дмитриевич писал гродненскому гражданскому губернатору Бобаринскому: «Как по обстоятельству сему нельзя с основательностию положиться на одних дошедших сюда слухах, то я об оном имею честь уведомить Ваше Превосходительство, предоставляя на Ваше благо- раземотренне, будс разсулитс разведать о истине». Внутреннее положение в Королевстве Польском постепенно обострялось по мере ограничения свобод, предоставленных полякам либеральной конституци­ей 1815 г. В польском сейме возникла легальная оппозиция так называемой группы «калишан», получившая такое наименование по имени округа Калит, откуда происходило ядро группы. Братья Винцентий и Бонавентур Немоевские являлись активными сторонниками названной группы. По указанию намест­ника против оппозиционеров началась открытая п тайная война, которая осо­бенно обострилась в 1825 году перед новым созывом сейма. В преддверии созыва сейма генерал-лейтенант Д. Д. Курута писал команду­ющему казачьими полками в Польше генерал-майору П. Н. Дьякову: «Его Им­ператорское Высочество изволил повелеть, дабы предписано было г. Катасоно- ву (подполковник Катасонов 2-й, командир Донского казачьего полка. — Авт.) разведать секретнейшим образом и сколько можно обстоятельней, куда оные Нсмосвскис имеют свое направление. Для чего, где и у кого во время поездки будут останавливаться, равно и о всем, что до действий сих Немоевских отно­сится и может быть по разведывании открыто». Подполковник Кагасонов энергично приступил к делу. За братьями Немо- евскими было установлено наблюдение. Вся их деятельность отныне протекает под неотступным вниманием агентов военно-секретной полиции. Вскоре в Варшаву уходит эстафета с разработанным самим Катасоновым планом устра­нения депутата Бонавснтура Нсмосвского от работы сейма. План командира воинской части основывался на том, что незадолго до опи­сываемых событий Бонавентур Немоевский выгнал из своего дома государ­ственного чиновника, приехавшего описывать имущество за долги. Против него было возбуждено уголовное дело, но велось оно с обычной для того времени неторопливостью. Катасонов в связи с этим предлагал ускорить расследование и вынудить суд «полиции поправчей» принять по нему решение: «В то время суд. не нарушая законнаго порядка, может выставить доводы, обвиняющие его, Немоевекого, и лишающие права участвовать в сейме». Суля по всему, план был приведен в исполнение. Подтверждением тому служит то обстоятельство, что в Варшаву выехал один Винцснтий Немоевский, без брата. Но и ему не пришлось присутствовать на заседании сейма. Власти, воспользовавшись тем, что Нсмосвского сопровождали и встречали у заставы города сторонники партии «калишан». обвинили его в организации подозри­тельного политического сборища. Некоторые из сопровождавших Винцентия были задержаны, а сам он выслан под надзор полиции. Позднее, в 1830—1831 гг., Бонавентур Немоевский принял участие в восста­нии, а после его поражения бежал за границу и был заочно приговорен к смер­тной казни. Кстати говоря, упомянутое польское восстание является ярким свидетель­ством того, что Высшей военно-секретной полиции, несмотря на все усилия, не удалось справиться со своей задачей — навести порядок на западных окраи­нах империи. Наместник едва нс был убит в Варшаве в начале мятежа, с трудом ему удалось отступить с русскими войсками и отвести их в пределы империи, а затем соединиться с армией генерал-фельдмаршала графа Ивана Ивановича Дибича. Очевидно, это обстоятельство и послужило причиной роспуска Выс­шей военно-секретной полиции в 1831 году. Между тем карьера самого Куруты складывалась довольно успешно. В воздаяние заслуг в 1826 г. он был возведен в графское достоинство Рос­сийской империи. В 1831 г. принимал участие в подавлении польского восстания, за что был награжден орденом Св. Георгия 3-го класса. Во время этого восстания великий князь Константин Павлович заболел холерой и вскоре скончался в возрасте 52 лет. В 1832 г. Курута был назначен членом Военного Совета. Умер Дмитрий Дмитриевич Курута 13 марта 1833 г. Похоронен в Стрельнс на кладбище Спасо-Преображенской церкви. Литература: В. Цвиркуп. Биография Д.Д. Куруты в «Словаре русских гене­ралов, участников боевых действий против Наполеона Бонапарта в 1812— 1815 гг.» // Российский Архив (История Отечества в свидетельствах и докумен­тах XVIII—XX вв.) Выпуск VII. — М.: Студия «ТРИТЭ» — «Российский Ар­хив», 1996 . С. 439—440; А. Канунников. Военно-секретная полиция России // На боевом посту. 1994. № 4. С. 42—45.

 

ОСОБЕННАЯ КАНЦЕЛЯРИЯ МИНИСТЕРСТВА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ Фон ФОК Максим Яковлевич (1773 — 1831 гг.). В 1819—1826 гг. — руководитель Особенной канцелярии Министерства внут­ренних дел. Выходец из немецкого дворянского рода. Службу свою будущий специалист политического сыска в эпоху Александра I и Николая I начал в 1793 г. в лейб- гвардии Конном полку. Однако военная карьера его не прельщала, и через шесть лет он выходит в отставку. С 1802 по 1806 г. М. Я. фон Фок служит в департаменте Министерства коммерции, а затем, после двухгодичного «исправ­ления письменных дел по милиции Московской губернии», 20 сентября 1811 г., определен в число чиновников Министерства полиции, где сразу попадает в Особенную канцелярию, руководителем которой тогда был Я. И. де Санглен. Под его руководством он осваивает искусство политического сыска, которому посвятит всю свою оставшуюся жизнь. Вскоре его непосредственный начальник вместе с министром полиции А. Д. Балашовым сумели убедить Александра I согласиться на арест М. М. Спе­ранского. Однако для обоих действующих лиц это достижение становится пирровой победой. Если А. Д. Баташов сохраняет за собой формально пост министра, то Я. И. де Санглен официально лишается своего влиятельного поста и на его место правителем Особенной канцелярии 26 марта 1812 г. назначается статский советник М. Я. фон Фок. Литератор Н. И. Греч, состо­явший осведомителем у политической полиции, оставляет о своем хозяине самый восторженный панегирик: «Я был знаком с директором особенной канцелярии Министра внутренних дел (что ныне III Отделение канцелярии государя) Максимом Яковлевичем фон Фоком с 1812 года и пользовался его дружбой и благосклонностью. Он был человек умный, благородный, нежный душой, образованный, в службе честный и справедливый... Бенкендорф был должен ему своею репутацией ума и знания дела...» Подобной явно пристра­стной характеристикой можно было бы пренебречь, если бы почти всс мему­аристы того времени не отзывались положительно об этом деятеле полити­ческого сыска. Все знавшие его люди сходились в том, что это был «человек несомненно образованный и светский». О его незаурядном здравом уме сви­детельствуют и составленные им документы, часть из которых будет процити­рована ниже. Когда в 1819 г. Министерство полиции было слито с Министер­ством внутренних дел, то Особенная канцелярия во главе с М. Я. фон Фоком в полном составе переходит в новую структуру и продолжает там заниматься вопросами государственной безопасности. До тех пор, пока она не переходит в Третье отделение, бессменный руководитель этой канцелярии пережил на своем посту трех своих непосредственных начальников: В. П. Кочубея (быв­шего министром внутренних дел в 1819—1823 гг.). Б. Б. Кампснгаузена (1823 г.) и В. С. Ланского (1*823-1828 гг.). Восстание декабристов наглядно продемонстрировало всю неэффективность децентрализованной системы политического сыска александровской эпохи. Новый император взамен нее решает создать принципиально новый орган государственной безопасности, в основу которого был положен проект A. X. Бенкендорфа, поданный Николаю I в январе 1826 г. Однако эта записка будущего руководителя Третьего отделения решала вопрос в теоретическом пла­не и почти не касалась конкретных деталей создания нового органа. Т. Г. Де- ревнина отмечает: «Как показывают архивные материалы, дальнейшая подго­товительная работа, связанная с разработкой более конкретных вопросов но созданию нового органа высшей полиции, велась непосредственно под руко­водством тех лиц, которые ранее имели отношение к различным органам сек­ретной полиции и хорошо знали всс ее механизмы и пружины. И здесь пер-Литература: Деревнина Т. Г. Из истории образования 111 отделения // Вест­ник МГУ. Серия истории. 1973. № 4: Лсмке М. Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг. Б.м., 1908; Оржеховский И. В. Самодержавие против революционной России (1826—1880 гг.). М., 1982; Пушкин А. С. Сочинения. М., 1949: Троцкий И. М. Третье отделение при Николае I. М., 1930. ТРЕТЬЕ ОТДЕЛЕНИЕ СОБСТВЕННОЙ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА КАНЦЕЛЯРИИ (1826-1880) БЕНКЕНДОРФ Александр Христофоровнч (23 июня 1781 г. (но другим дан­ным 1783 г.) — 11 сентября 1844 г., на борту парохода «Геркулес» по пути из Амстердама в Ревель на широте о. Даю). В 1826—1844 гг. — главный начальник Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии и шеф жандармов. Происходит из франконского дворянского рода, один из представителей которого, Андрей Бенкендорф, переселился в XVI в. в Лифляндию. Его прав­нук. Иоганн Бенкендорф (1620—1680 гг.), занимал пост старшего бургомистра Риги и был возведен королем Швеции в дворянское достоинство. Внук Иоган­на переходит на русскую службу. Правнук последнего, Христофор Иванович Бенкендорф (1749—1823), дослужился до чина генерала от инфантерии и был в 1796—1799 гг. рижским военным губернатором. Он был женат на баронессе Анне Юлиане Шиллинг фон Капштадт, прибывшей в Россию из Вюртсмберга вместе с будущей императрицей Марией Федоровной, вышедшей замуж за бу­дущего императора Павла 1. То обстоятельство, что мать будущею главы Тре­тьего отделения была подругой юности императрицы, сыграло решающую роль в начале карьеры А. X. Бенкендорфа. Для получения должного воспитания он был отдан родителями в иезуитский пансион аббата Николя в северной столи­це. «где на науки обращалось мало внимания, а главное значение придавалось светскому воспитанию». По окончании пансиона в 1798 г. он поступает на службу в лейб-гвардии Семеновский полк унтер-офицером и в последний день этою года производится в прапорщики и назначается во флигель-адъютанты к императору Павлу I (императрица не забывала покровительствовать сыну сво­ей приятельницы). Очевидно, именно этим обстоятельством объясняются и два вохюженных на него приятных поручения: в 1800 г. А. X. Бенкендорф был командирован в герцогство Мсклснбург-Шверинскос, а в 1803 г. состоял при генерале Сиренгпортене во время его путешествия по России, Греции и Среди­земному морю. Со следующего года начинается боевая служба молодою офицера на Кавка­зе. Уже 1 января 1804 г. он участвует в сражении с лезгинами, 3 января — во взятии Гянджи. За кавказскую кампанию А. X. Бенкендорф награждается орде­нами Св. Анны 3-й степени и Св. Владимира 4-й степени и в 1804 г. команди­руется на о. Корфу. Там он под началом генерала Анрепа формирует легион из 600 сулиотов и 400 албанцев. 28 июля следующего года уже командует казаками в сражении при крепости Дзегаме, во время которого он разбил неприятельс­кий авангард. На этом сто служба на Кавказском театре военных действий заканчивается, и, получив чин штабс-капитана, он направляется с поручением к королю Пруссии и вскоре принимает участие в войне с гораздо более гроз­ным противником — наполеоновской Францией. В том же году он сражается с французами под Увасеельском, Маковом, Липшгадтом, а в январе 1807 г. — под Прсйсиш-Эйлау. За последнюю битву он награждается русским орденом Св. Анны 2-й степени и прусским «За заслуги», а также в феврале 1807 г. производится в чин капитана, а уже в марте того же года — в чин полковника. Когда Александр I заключает с Наполеоном Тильзитский мир. A. X. Бенкендорф некоторое время состоит при русском посольстве в Париже, однако в 1809 г. отправляется в Молдавскую армию и участвует в осаде Браилова и Силистрии. Во время очередной войны с Турцией он отличился 22 июня 1811 г. в сражении под Рушуком, когда, командуя кавалерийской частью, опрокинул отряд непри­ятеля, угрожавший тылу левого фланга русской армии. За этот удачный маневр полковник награждается орденом Св. Георгия 4-й степени. Когда начинается Отечественная война 1812 г., Д. X. Бенкендорф командует арьергардом корпуса генерала Винценгероде и 27 июля отличается в сраже­нии при Велиже, за что в тот же день производится в чин генерал-майора. Как опытному и мужественному кавалерийскому офицеру, ему поручают чрез­вычайно опасное задание: с отрядом из 80 казаков пробиться через тыл фран­цузской армии и установить сообщение с корпусом генерала Витгенштейна. A. X. Бенкендорф нс только успешно выполняет это рискованное поручение, но и захватывает в плен за время своего рейда более 500 пленных (как отмечает Д. Рац, за все время войны с Наполеоном части под его командованием отбили у неприятеля более 200 орудий и взяли в плен более 30 тысяч человек). После этого генерал-майор вновь командует арьергардом корпуса Винценгероде, а в сражении под Волоколамском наносит поражение французам. После того как русские войска в октябре занимают Москву, он на некоторое время назначает­ся комендантом старой столицы и вскоре принимает участие в преследовании французской армии до Немана и в новых сражениях иод Тильзитом против армии Макдональда. Когда начинается заграничный поход русской армии, то в 1813 г. А. X. Бенкендорф командует особым лету чим отрядом между Берлином и Франкфуртом-на-Одере, наносит поражение французам под Темпельбергом и вместе с отрядом Чернышева берет Берлин. Далее следует череда боев по дороге от Ютсрбока до Дрездена, переправа через Эльбу, захват в плен фран­цузского поста в Вербене, взятие Люнебурга, сражения при Гросс-Берене и Денневице, взятие Ютербока и Кестена. В «битве народов» под Лейпцигом он командует левым крылом кавалерии корпуса генерала Винценгероде, а в по­следующем наступлении на Касссль — авангардом корпуса. После этого гене­рал-майор с отдельным отрядом отправляется в Голландию, где берет Утрехт. Амстердам, Гавель, Мюнден, Гельдерскую батарею, Роттердам, Дортрехт. Го- сувот, крепость Гертрюндерберг, Бреда и Вильгельмштадт. Вслед за этим отряд движется в Бельгию, где с боями занимает Лювен и Мехельн. В кампанию 1814 г. отряд А. X. Бенкендорфа действует в составе основных сил союзников и участву­ет во взятии Суассона, сражениях под Люттихом, Краоном, Лаоном, занятии Реймса и в битве под Ссн-Дизьс. За эти боевые заслуги помимо иностранных орденов он награждается русскими орденами Св. Георгия 3-й степени, Св. Анны 1-й степени, Св. Владимира 2-й степени и золотой шпагой с алмазами и надпи­сью «За храбрость». 9 апреля 1816 г. он был назначен начальником 1-й уланской дивизии, 18 марта 1819 г. — начальником штаба Гвардейского корпуса, а в июле того же года пожалован в генерал-адъютанты к императору. Когда в 1820 г. из-за жсстокосгей и муштры со стороны офицеров в Петербурге вспыхнуло восстание солдат лейб-гвардии Семеновского полка, то А. X. Бенкен­дорф замещал командира Гвардейского корпуса генерал-лейтенанта И. В. Ва- сильчикова и своими действиями в этот критический момент вызвал неудо­вольствие Александра I. Тем нс менее прежние заслуги перевесили, и уже 20 сен­тября 1821 г. ему присваивается чин генерал-лейтенанта. В том же году А. X. Бенкендорф подаст императору две записки. В первой он сообщает царю о программе и структуре тайного декабристского «Союза благоденствия». При­чина осведомленности генерал-лейтенанта об этом законспирированном объ­единении известна: в 1816—1819 гг. А. X. Бенкендорф состоял членом масон­ской ложи «Соединенных друзей», кула входили также такие известные деятели, как П. Я. Чаадаев, А. С. Грибоедов, П. И. Пестсль, и достаточно хорошо разбирал­ся в основных направлениях политического масонства. Кстати говоря, именно на братство «вольных каменщиков» он указывает как на ту питательную среду, в которой зародились отечественные тайные общества: «В 1814 году, когда вой­ска Русские вступили в Париж, множество офицеров приняты были в масоны и свели связи с приверженцами разных тайных обществ. Последствием сего было, что они напитались гибельным духом партий, привыкли болтать то, чего нс понимают, и из слепого подражания получали нс наклонность, но лучше сказать страсть заводить подобные тайные общества у себя». Хотя «Союз благо­денствия» к моменту написания данной записки был уже распущен, будущий глава Третьего отделения абсолютно справедливо предположил следующую истинную причину его самоликвидации: «Весьма вероятно, что они желают лишь освободиться от излишнего числа с малым разбором навербованных чле­нов, коим неосторожно открыли все, составить секретнейшее общество и дей­ствовать под завесою безопаснее». Верно предугадав конечный исход выступ­ления заговорщиков («буйные головы обманулись бы в бессмысленной надеж­де на всеобщее содействие»), Л. X. Бенкендорф настаивает на насущной необходимости принятия властью «решительных и немедленных действий». Вторая записка представляла собой проект организации единой системы «высшей» полиции в общегосударственном масштабе .тля подавления козней заговорщиков. Отправной точкой для рассуждений автора записки по этому предмету послужили впечатления, вынесенные им из своего пребывания в Париже после Тильзитского мира, когда во французской столице весьма про­фессионально действовала полиция пол руководством легендарного Фуше. Декабрист С. Г. Волконский в своих записках вспоминает, как этот пример воспламенил будущего начальника русской госбезопасности: «Бенкендорф воз­вратился из Парижа при посольстве и, как человек мыслящий и впечатлитель­ный, увидел, какую пользу оказывала жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при избрании лишь честных, смышленых введение этой отрасли соглядатаев может быть полезно и царю, и отечеству, приготовил проект о составлении этого управления и пригласил нас, многих своих товари­щей, вступить в эту когорту, как он называл, добромысляших, и меня в их числе; проект был представлен, но нс утвержден...» Однако по не известной до сих пор причине Александр I не обратил никакого внимания на обе поданных А. X. Бенкендорфом записки, а к их автору стал относиться весьма холодно. Под предлогом назначения начальником 1-й Кирасирской дивизии 1 декабря 1821 г. Бенкендорф покидает штаб Гвардейского корпуса. Тем не менее страшное наводнение в Петербурге 7 ноября 1824 г. дало воз­можность начальнику Кирасирской дивизии хотя бы частично реабилитиро­ваться в глазах Александра I. С официозной точки зрения это событие описы­валось гак: «...Среди порывов бури видимы были несущиеся но Неве суда, на коих люди молили с распростертыми руками о спасения их. Ею величество, желая подать тем несчастным руку помощи, высочайше повелеть соизволил генералу Бенкендорфу послать 18-весельный катер Гвардейского экипажа, бы­вающий всегда на дежурстве близ дворца, для спасения утопавших. Генерал сей, внемля гласу усердия и неустрашимости для поощрения морской коман­ды, подвергавшейся явной опасности, сам перешел через набережную, где вода доходила ему до плеч, сел не без труда в катер, которым командовал мичман Гвардейского экипажа Беляев, и на опаснейшем плавании, продолжавшемся до трех часов ночи, имел счастие спасти многих людей от явной смерти...» Явно не принадлежавший к апологетам представителей власти А. С. Грибоедов так описывает тот день: «...Из окружавших его (императора. — Авт.) один сбро­сил с себя мундир, сбежал вниз, по горло вошел в воду, потом на катере по­плыл спасать несчастных. Это был генерал-адъютант Бенкендорф. Он многих избавил от потопления...» После этого события Александр I назначает храброго генерала временным военным губернатором наиболее пострадавшего от наводне­ния Васильевского острова. Эту должность А. X. Бенкендорф занимал с 10 ноября г. no 14 марта 1825 г., получив в награду за свое усердие табакерку с портретом императора и 50 тысяч рублей. Его поведение во время восстания декабристов предопределило его буду­щую судьбу и обеспечило признательность нового императора. 14—16 декабря г. А. X. Бенкендорф командовал войсками, расположенными на Василь­евском острове, и безоговорочно выступает на стороне Николая I. По своей должности генерал-адъютанта он присутствовал при утреннем одевании мо­нарха. Предчувствуя надвигающуюся опасность, император сказал ему тогда: «Сегодня вечером, может быть, нас обоих не будет более на свете, но, по край­ней мере, мы умрем, исполнив наш долг». Непосредственно в разгроме декаб­ристов генерал участия нс принимал, находясь весь этот критический день рядом с Николаем I, и только вечером 14 декабря он с шсстыо эскадронами кавалерии вылавливал прятавшихся на Васильевском острове участников вос­стания. 17 декабря Л. X. Бенкендорф был назначен членом Следственной ко­миссии по делу декабристов, а 25 декабря за проявленную в решающий для императора миг верность награждается орденом Св. Александра Невского. Прак­тически все источники отмечают, что во время следствия над декабристами А. X. Бенкендорф вел себя с арестованными вежливо и корректно. М. А. Фон­визин отмечает: «Из членов тайной Следственной комиссии всех пристрастнее и недобросовестнее поступал... князь Чернышев, допрашивая подсудимых, он приходил в яростное исступление, осыпал их самыми пошлыми ругательства­ми... Пристойнее вели себя князь Александр Николаевич Голицын и генерал- адъютант граф Бенкендорф, у которых вырывалось сердечное сочувствие и со­страдание к узникам». A. Е. Розен приводит в своих воспоминаниях один эпи­зод, когда будущий глава Третьего отделения пришел на помошь декабристу Назимову, которого Чернышев загонял в ловушку своим вопросом: «Этот воп­рос был так неловок, что Бенкендорф, не дав времени отвечать Назимову, при­встал и через стол взяв Чернышева за руку, сказал ему: "Послушайте, вы не имеете права задавать подобный вопрос, это дело совести''». Хотя А. X. Бен­кендорф и достойно вел себя во время допросов декабристов, многие из кото­рых были его боевыми товарищами, тем нс менее настаивал на предании смерт­ной казни пяти заговорщиков для примера. Активное участие в работе Следственной комиссии позволило генерал-адъ­ютанту составить свое мнение по поводу побудительных причин, толкнувших декабристов на восстание. Наряду с масонским заговором он указывает па тот факт, что большая часть дворянских имений была заложена в государственном банке и император являлся нс только первым дворянином своего государства, но и первым кредитором своего дворянства. В своем последующем отчете на­чальник Третьего отделения писал государю: «Самые тщательные наблюдения за всеми либералами, за тем, что они говорят и пишут, привели надзор к убеж­дению, что одной из главных побудительных причин, породивших отврати­тельные планы людей "14-го" (декабристов. — Авт.), были ложные утвержде­ния, что занимавшее деньги дворянство является должником не государства, а царствующей фамилии. Дьявольское рассуждение, что отделавшись от креди­тора, отделываются от долгов, заполняло главных заговорщиков, и мысль эта их пережила...» Понятно, что подобная точка зрения, сводящая сложное явле­ние возникновения заговора декабристов к одной простой причине, была с готовностью принята официальной властью. Следует также отметить, что во время работы в Следственной комиссии будущий глава органа государственной безопасности детально познакомился с идеями Пестеля о создании могущественной жандармской организации для защиты революционной диктатуры. Первым обратил внимание на сходство идей этих двух представителей противостоящих лагерей в данном вопросе больше­вик М. Ольминский в 1919 г., а зарубежный исследователь С. Монас указал даже на некоторые текстуальные совпадения у Пестеля и Бенкендорфа. Сум­мируя свои ранние наблюдения за французской полицией, идеи, почерпнутые у Пестеля, и свои собственные размышления па этот счет. Л. X. Бенкендорф в январе 1826 г. подает Николаю I проект устройства «высшей полиции». Запис­ка начинается критикой положения дел, существовавшего при прежнем импе­раторе: «События 14-го декабря и страшный заговор, подготовлявший уже бо­лее десяти лет эти события, вполне доказывают ничтожество нашей полиции и необходимость организовать новую полицейскую власть по обдуманному пла­ну, приведенному как можно быстрее в исполнение. Тайная полиция почти немыслима, честные люди боятся ее, а бездельники легко осваиваются с ней». Далее он выдвигает следующие принципы организации этой жизненно необхо­димой структуры: «Для того, чтобы полиция была хороша и обнимала всс пун­кты империи, необходимо, чтобы она подчинялась системе строгой централи­зации, чтобы ее боялись и уважали, и чтобы уважение это было внушено нрав­ственными качествами се главного начальника. Он должен бы носить звание министра полиции и инспектора корпуса жан­дармов в столице и в провинции. Одно это звание дало бы ему возможность пользоваться мнением честных людей, которые пожелали бы предупредить правительство о каком-нибудь заговоре или сообщить ему какие-нибудь инте­ресные новости. Злодеи, интриганы и люди недалекие, раскаявшись в своих ошибках или стараясь искупить свою вину доносом, будут, по крайней мере, знать, куда им обратиться. К этому начальнику стекались бы сведения от всех жандармских офицеров, рассеянных во всех городах России и во всех частях войск. Это дало бы воз­можность заместить на эти места людей честных и способных, которые часто брезгуют ролью тайных шпионов, но нося мундир, как чиновники правитель­ства, считают долгом ревностно исполнять эту обязанность». Понятно, что, рисуя идеальный образ главы государственной безопасности, внушающего всем уважение своими нравственными качествами, А. X. Бенкендорф имел в виду себя. Такого же мнения придерживался и новый император, который лишь отказался от предложения о возрождении Министерства полиции да для прак­тической реализации его теоретических построений придал ему в помощь опыт­ного М. Я. фон Фока. Когда контуры новой структуры были более или менее определены и различные предложения по этому поводу обобщены, 25 июля 1826 г. Николай I назначает А. X. Бенкендорфа главным начальником Третьего отделения его канцелярии, шефом жандармов и командующим Император­ской главной квартирой. Император не забывал поощрять старательность и преданность и в декабре того же года делает его сенатором, жалует табакерку с собственным портретом и 25 тысяч десятин земли в Бессарабской губернии. Хотя значительную часть работы но организации новой структуры государ­ственной безопасности провел М. Я. фон Фок, тем не менее и А. X. Бенкен­дорф стремился воплотить в жизнь заявленные в своем проекте положения о нравственных качествах сотрудников «высшей полиции». Достаточно объек­тивный декабрист Н. В. Басаргин отмечает: «Это учреждение могло бы быть страшным орудием гибели при худых качествах исполнителей, но, к счастью, с самого начала граф Бенкендорф... будучи добрым человеком, старался прини­мать в свой корпус более или менее хороших людей...» Ко времени руководства им политическим сыском Российской империи от­носится целый ряд различных, порой даже диаметрально противоположных, выразительных словесных портретов начальника Третьего отделения. Его лич­ный адъютант Л. Ф. Львов впоследствии вспоминал: «...Я непременно вышел бы из службы, если бы отличные качества благородной души Бенкендорфа меня к нему нс привязывали более и более. Он был храбр, умен, в обращении прост и прям; сделать зло с умыслом было для него невозможность, с подчи­ненными хорош, но вспыльчив, в делах совершенно несведущ... к производ­ству дел совершенно неспособен, разееян и легок на все... Государь любил его отвечал: "Разве ты хочешь быть Пестелем, чтобы тебя повесили?" и что Прота­сов возразил: "Пестелю (надо) поставить памятник и приносить жертвы и пр.". Ежели сне окажется справедливым, то покорнейше прошу Ваше Сиятельство приказать узнать, кто именно сей Протасов и где он ныне находятся. В ожида­нии благосклонного уведомления Вашего о последующем, имею честь быть с совершенным почтением и такою же преданностью Вашего Сиятельства по­корнейший слуга Бенкендорф». Третье отделение неуклонно стремилось уста­новить тотальный (по тем временам) контроль за всеми недовольными элемен­тами общества, и уже в 1828 г. А. X. Бенкендорф сообщал императору: «За все три года своего существования надзор отмечал на своих карточках всех лиц, в том или ином отношении выдвигавшихся из толпы. Так называемые либералы, приверженцы, а также и апостолы русской конституции в большинстве случаев занесены в списки надзора. За их действиями, суждениями и связями установ­лено тщательное наблюдение». Пристальное внимание Третье отделение уделяет крестьянам («так как из этого сословия мы вербуем своих солдат, оно, пожалуй, заслуживает особого внимания со стороны правительства») и совершенно справедливо считает кре­постное право одной из ключевых проблем русской жизни: «Исследуя всс сто­роны народной жизни, отделение обращало особенное внимание на тс вопросы, которые имели преобладающее значение... Между этими вопросами в течение многих лет первенствующее место занимало положение крепостного населе­ния. Третье отделение обстоятельно изучало его бытовые условия, вниматель­но следило за всеми ненормальными проявлениями крепостных отношений и пришло к убеждению в необходимости, даже неизбежности отмены крепостно­го состояния». Как видим, задолго до отмены крепостного права в 1861 г. на необходимости данного принципиального шага настаивали А. X. Бенкендорф и его сотрудники. Понятно, что к этому выводу они пришли, исходя из интересов своего ведомства, дававшего себе отчет, что в массу недовольных входит «все крепостное сословие, которое считает себя угнетенным и жаждет изменения своего положения». В otictc за 1839 г. Третье отделение напоминает власти, что градус недовольства низших слоев общества опасно повышается и «весь дух народа направлен к одной цели — к освобождению». В силу этого А. X. Бенкендорф и его подчиненные приходят к категоричному выводу о том, что «крепостное состояние есть пороховой погреб под государством». Нс упустило из зоны с вое го внимания Третье отделение и зарождающееся рабочее движение, вовремя просигнализировав правительству и об этой новой опасности. Поданным этого ведомства, в 1837 г. «на горных заводах Лазаревых в Пермской губернии некоторые мастеровые заводские... составили тайное об­щество, имевшее целью уничтожение помещичьей власти и водворение воль­ности между крепостными крестьянами», и даже выпустили по этому поводу прокламации. Подавляя антиправительственные элементы. Третье отделение не забывало и о необходимости социальной профилактики. В результате этого в 1835 г. был издан первый фабричный закон, а через шесть лет был сделан еше один профилактический шаг: «В 1841 году была учреждена под председатель­ством генерал-майора Корпуса жандармов графа Буксгевдена особая комис­сия, для исследования быта рабочих людей и ремесленников в С.-Петербурге. Представленные сю сведения были сообщены подлежащим министрам и вы­звали некоторые административные меры, содействовавшие улучшению поло­жения столичного рабочего населения. Между прочим, на основании предло­жений комиссии, но инициативе 111 Отделения, была устроена в С.-Петербурге постоянная больница для чернорабочих, послужившая образцом подобному же учреждению в Москве». Необходимо отметить и другие верные опенки главы Третьего отделения по различным вопросам. Так, в 1838 г. он выступил с пред­ложением провести железную дорогу между Москвой и Петербургом, и 6 фев­раля следующего года был назначен председателем строительствснного коми- тста по проведению между обеими столицами этого нового вида транспорта. Помимо этого. Третье отделение указывало на всеобщее недовольство рекрут­скими наборами, в 1841 г. отмечало необходимость улучшения здравоохране­ния, а на следующий год доводило до сведения правительства всеобщее недо­вольство высоким таможенным тарифом. Весьма непросто складывались отношения А. X. Бенкендорфа с видными представителями литературы того времени, неусыпный надзор за которыми он должен был осуществлять. Еще во время следствия каждого декабриста обяза­тельно спрашивали: «С которого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей, то есть от общества ли, или от внушений других, или от чтения книг и сочинений в рукописях, и каких именно?» Обычно участники восста­ния называли иностранных философов или публицистов, а из отечественных сочинений в первую очередь называли вольнолюбивые стихи Пушкина. В свя­зи с этим В. Л. Модзалевский отмечает: «У членов следственной нал декабри­стами комиссии уже под влиянием одних этих ответов должно было сложиться определенное впечатление о Пушкине как об опасном и вредном для общества вольнодумце, рассеивавшем яд свободомыслия в обольстительной поэтической форме. С такою же определенной репутацией человека политически неблаго­надежного и зловредного должен был войти поэт и в сознание одного из дея­тельнейших членов упомянутой комиссии — известного генерал-адъютанта Бенкендорфа; такое же представление сложилось о нем и у самого императора Николая I... Понимавший истинное значение поэта и его влияние на умы им­ператор с 1826 г. сам становится личным цензором А. С. Пушкина, а на долю не разбиравшегося в поэзии А. X. Бенкендорфа достается постоянный надзор за его повседневной жизиыо и регулярные занудные поучения, когда "шало­пай" переступал границы дозволенного. Принимая точку зрения своего пове­лителя, главный начальник Третьего отделения так писал императору о вели­чайшем русском поэте: "Он, все-таки, порядочный шалопай, но если удастся направить его перо и его речи, то это будет выгодно"». Если направлением речей и пера поэта занимался лично Николай I, то A. X. Бенкендорф допыты­вался у него, почему он читал «Бориса Годунова»» посторонним людям до его официального разрешения, почему на балу у французского посла он находился во фраке, а не в мундире, позволял или запрещал то или иное передвижение по стране, давал разрешение на женитьбу и многое, многое другое. За 11 лет по­добных «отеческих» отношений шеф жандармов писал А. С. Пушкину по раз­личным вопросам 36 раз, а поэт ему — 54 раза. Перед ним он должен был оправдываться и по поводу всевозможных обвинений. Однажды С. С. Уваров, принявший на свой счет пушкинское стихотворение «На выздоровление Лу­кулла», подал на тою жалобу в Третье отделение. Вызванный для собеседова­ния к главе этого ведомства, А. С. Пушкин уверенно заявил, что это стихотво­рение нс об С. С. Угарове. «А о ком же?» — удивился тогда шеф жандармов. «О вас, о вас», — радостно ответил Пушкин. Опешивший A. X. Бенкендорф горячо запротестовал и начал доказывать, что он никогда нс воровал казенных дров и не нянчил чужих детей. На это развеселившийся поэт заметил: «Вот видите, вы на свой счет это не принимаете, а Уваров принял». Оценивший шутку глава Треплю отделения рассмеялся и сказал: «И поделом ему». Хотя, как видно из приведенного эпизода. А. С. Пушкин и признавал у начальника тайной полиции чувство юмора, однако в целом сравнивал с ним жженку, «потому что она. подобно ему, имеет полицейское, усмиряющее и приводящее все в порядок, влияние на желудок». Совершенно иначе дело обстояло с Г1. Я. Чаадаевым, опубликовавшим в 1836 г. свое «Философическое письмо». Уже 22 октября тою же года шеф жан­дармов получил рапорт начальника Московского округа жандармского генера­ла Перфильева, который сообщал, что чаадаевская статья «произвела в публике много толков и суждений и заслужила по достоинству своему общее негодование. сопровождаемое восклицанием: "как позволили ее напечатать?" В публике не столько обвиняют сочинителя статьи — Чаадаева, сколько издателя журнала — Надежд и на, цензора же только сожалеют». В тот же день А. X. Бенкендорф приказал Голицыну выслать Надеждина в северную столицу для допроса, а Перфильеву было предписано взять у Чаадаева «все его бумаги без исключе­ния» и доставить их своему главному начальнику. А. X. Бенкендорф вместе с другими видными деятелями той эпохи входит в следственную комиссию по Чаадаеву, которая благодаря собранным Третьим отделением материалам в ноябре провела быстрое, но подробное следствие. Как известно, автор статьи был высочайшим повелением объявлен сумасшедшим. Когда в янгшре 1837 г. А. С. Пушкин погиб на дуэли, то М. Ю. Лермонтов сочинил стихи «На смерть поэта». 22 февраля временно командующий гвар­дейским корпусом генерал-адъютант Бистром прислал ходивший по рукам ру­кописный список этого стихотворения начальнику Третьего отделения, и мо­лодой автор незамедлительно попадает в поле зрения этого ведомства. Уже 25 февраля того же года А. X. Бенкендорф уведомил военного министра Чер­нышева, что император приказал корнета Лермонтова перевести в Нижегород­ский драгунский полк, а чиновника XII класса Раевского за распространение крамольного стихотворения посадить под арест сроком на один месяц, а потом послать на службу в Олонецкую губернию. Помимо своей основной деятельности А. X. Бенкендорф участвует в при­дворной жизни и неотлучно сопровождает Николая I. Почти немедленно столк­нувшись с интригами высшего чиновничества, надзор за которыми также вхо­дил в его прерогативы, глава Третьего отделения в письме к Дибичу в марте 1827 г. так изложил свое кредо: «Пока только окажется возможным, я оберегу- императора от каких бы то ни было неприятностей, я поседею от этого, но никогда не стану жаловаться. Когда интриги превзойдут меры моего терпения, я попрошу место моего брата в гвардии какой-либо кавалерийской части, гам, по крайней мере, когда гремят орудия, интрига остается позади фронта». Слу­чай отдохнуть от придворных интриг ему представился уже на следующий год. когда он сопровождал Николая во время очередной войны с Турцией и уча­ствовал в осаде Браилова, переправе в мае 1828 г. через Дунай, за которую он заслужил императорскую благодарность, взятии Исакчи, а в сражении под Шумлой командовал двумя каре императорского прикрытия. За свои действия в этой кампании в сентябре того же года он был награжден орденом Св. Влади­мира 1-й степени. 21 апреля 1829 г. А. X. Бенкендорф получает чин генерала от кавалерии и в том же месяце сопровождает императора Николая I во время его поездки в Варшаву на коронацию. После этого торжественного события мо­нарх со своим верным спутником посещают Берлин, а также Тульчин и Киев. 8 февраля 1831 г. руководитель Третьего отделения становится членом Госу­дарственного совета и Комитета министров, а в ноябре следующего года возво­дится, с нисходящим потомством, в графское достоинство Российской импе­рии (ввиду отсутствия у шефа жандармов сыновей этот титул перешел к его родному племяннику Константину Константиновичу). В августе 1834 г. он опять сопровождает императора в его поездке в Пруссию и Австрию, на следующий год — в его путешествии по России, в 1835 г. — на маневры в Калиш. Когда в 1837 г. А. X. Бенкендорф серьезно -заболел, то Николай I каждый день посещал своего друга. Во время одного такого визита император дал выс­шую оценку деятельности главы Третьего отделения: «В течение 11 лет он меня ни с кем не поссорил, а со многими примирил». Поскольку примеру государя не замедлили последовать все придворные льстецы, то на протяжении всей болезни у дома руководителя государственной безопасности непрерывно тес­нились карсты многочисленных визитеров. В результате этого шеф жандармов проникся стойким убеждением, что является «едва ли не первым из всех на­чальников тайных полиций мира, смерти которого страшатся н которого не преследовали на краю гроба ни одною жалобою». Выздоровев, А. X. Бенкен­дорф в 1838 г. сопровождал императрицу Александру Федоровну, а в копне того же года — Николая I и герцога Лейхтенбергского в их путешествии из Петербурга в Москву. В 1839 г. шеф жандармов назначается почетным членом и попечителем Демидовского дома призрения трудящихся, а на следующий год становится членом комитетов о дворовых людях и по преобразованию еврей­ского быта. В мае—июне 1840 г. он сопровождает императора в его поездке в Варшаву и Пруссию, а в июле—сентябре того же года — в путешествии по России. С учетом специфики его работы в 1841 г. шеф жандармов назначается председателем комитета Общества попечения о тюрьмах, в мае вновь сопро­вождает Николая I в поездке по России, а в августе—сентябре — в путешествии в Пруссию. По возвращении оттуда он был немедленно командирован в Лиф- ляндскую губернию для подавления крестьянских волнений, а в феврале следу­ющего года отправляется в Ригу для присутствия при открытии дворянских заседаний о постановлении правил насчет крестьян в Лифляндской губернии. На 30 августа 1842 г. приходится последнее назначение А. X. Бенкендорфа — членом комитета по делам Закавказского края. Здоровье начальника Третьего отделения неуклонно ухудшалось, и доста­точно много хлопот доставлял ему прогрессирующий склероз, дававший обиль­ную пишу для самых разнообразных анекдотов по этому поводу. Его помощ­ник Э. И. Стогов впоследствии любил рассказывать о том, как шеф жандар­мов однажды «пошел пешком отдать визит посланнику (Франции. — Авт.), но его не было дома. Граф хотел отдать визитную карточку, но нс нашел се в кармане. Тогда граф говорит швейцару: запиши меня, ты меня знаешь? Швей­цар был новый, отвечал: нс могу знать, как прикажете записать? Граф вспо­минал, вспоминал и никак нс мог вспомнить своей фамилии. Досадуя на себя, пошел домой, обещая прислать карточку. По дороге встретил его граф Орлов и, сидя на дрожках, закричал: "Граф Бенкендорф!" Последний обрадо­вался, будто что-то нашел, махнул рукой Орлову и, повторяя про себя: "Граф Бенкендорф", вернулся к посланнику и записался». По настоянию врачей А. X. Бенкендорф в апреле 1844 г. выехал на заграничные минеральные воды. К осени главе Третьего отделения стало лучше, и он решил через Ревель вер­нуться в северную столицу и вновь приступить к своим служебным обязанно­стям. Однако 11 сентября того же года, находясь на борту парохода «Герку­лес». он совершенно неожиданно скончался и был похоронен в своем име­нии — мызе Фалль около Ревеля в Эстляндской губернии. А. X. Бенкендорф был с 1817 г. женат на вдове П. Г. Бибикова Елизавете Андреевне Допсц- Захаржевской (1788—1857) и от этого брака имел трех дочерей: Анну (1818— 1900), Софью (1824-1879) и Марию (1820-1880), дочь последней вышла за­муж за сына декабриста С. Г. Волконского. Литература: Деревнина Т. Г. Из истории образования 111 отделения // Вест­ник МГУ. Серия истории. 1973. № 4; Лемке М. Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг. Б.м., 1908; Оржеховский И. В. Самодержавие против революционной России (1826—1880 гг.). М., 1982; Проект гр. А. Бенкендорфа об устройстве высшей полиции // Русская старина. 1900. № 12; Рац Д. «Отри­цательно-добрый человек» // Факел. Историко-революционный альманах. М., 1990; Троцкий И. М. Третье отделение при Николас I. М., 1930; Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи 1802—1917 гг. СПб., 2001. Знаменитый род Орловых происходит от Владимира Лукьяновича Орлова, бывшего в 1613 г. губным старостой Бежецкого верха. Его внук Иван Никитич служил сначала стрельцом, а затем перешел в регулярную армию Петра I. Сын его Григорий Иванович Орлов (1685—1746 гг.) уже в 1722 г. дослужился до чина полковника Ингерманландского пехотного полка, был губернатором Нов­города и умер в звании генерал-майора, оставив после себя пятерых сыновей — Ивана. Григория, Алексея, Федора и Владимира. Братья Орловы сыграли ре­шающую роль в дворцовом перевороте 1762 г.. доставившем престол Екатери­не II, а один из них, Григорий Орлов, был любовником императрицы. Госуда­рыня никогда не забывала, что своей короной она обязана отваге и преданно­сти пяти братьев, и именно во время се царствования происходит возвышение рода Орловых, щедро осыпанного разнообразными милостями. Впрочем, буду­щий глава Третьего отделения имел нс совсем прямое отношение (по право­вым понятиям того времени) к этому прославленному графскому роду — он был не законным, а внебрачным сыном генерал-аншефа Федора Григорьевича Орлова и вдовы камер-фурьера Л. С. Попова Елизаветы Михайловны Гусятни- ковой (по другим данным — полковницы Татьяны Федоровны Ярославовой). Наряду с другими внебрачными детьми А. Ф. Орлов официально числился «воспитанником» своего отца. В апреле 1796 г.. незадолго до своей смерти. Ф. Г. Орлов уговорил Екатерину II даровать своим «воспитанникам» права по­томственного дворянства и фамилию Орловы, однако гра<|>ского титула своего отца они не унаследовали, и А. Ф. Орлову его пришлось добывать самому. Будущий глава государственной безопасности Российской империи получил домашнее образование, а затем учился в уже упоминавшемся пансионе аббата Николя в Петербурге. По его окончании с января 1801 по май 1804 г. служил юнкером в Коллегии иностранных дел, где и приобрел дипломатические навы­ки, неоднократно пригодившиеся ему впоследствии. 8 мая 1804 г. был переве­ден в лейб-гвардии Гусарский полк в чине юнкера и в октябре того же гола произведен в корнеты. Уже на следующий год молодой корнет принимает уча­стие в кампании против Франции и 20 ноября 1805 г. отличился в знаменитом сражении под Аустерлицем, за что и получил орден Св. Анны 4-й степени. Через год он производится в чин поручика и в 1807 г. вновь участвует в войне с наполеоновской Францией. За проявленную отвагу на полях сражений под Гейльсбергом (29 мая) и Фридландом (2 июня) А. Ф. Орлов награждается золо­той саблей «За храбрость». В 1809 г. в чине штаб-ротмистра он переводится в лейб-гвардии Конный полк, в списках которого продолжал числиться до конца жизни. Нашествие Наполеона на Россию в 1812 г. будущий начальник Третье­го отделения встречает в чине ротмистра и участвует в сражениях под Витеб­ском, Смоленском, Красным и в знаменитой битве иод Бородино, во время которой он продемонстрировал незаурядную отвагу и получил шесть сабель­ных ран в голову и улар пики в бок. За эти сражения 1812 г. А. Ф. Орлов награждается орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом. С января следую­щего года он назначается адъютантом к великому князю Константину Павло­вичу и участвует в сражениях под Люженом (в авангарде отряда М. А. Милора- довича) и под Бауценом. За эти два сражения ему в мае 1813 г. присваивается орден Св. Анны 2-й степени и чин полковника (30 августа того же года). Все в том же году он участвует в сражениях под Кульмом и Дрезденом (за них он получаст алмазные знаки к ордену Св. Анны), Лейпцигом (за него полковник удостаивается русского ордена Св. Георгия 4-й степени и прусского Железного креста). В кампанию 1814 г. А. Ф. Орлов форсировал Рейн, сражался под Бри- енном, Tpva, Арси-сюр-Об, Фер-Шампенуазе и, наконец, под столицей Фран­ции. Заслуживает упоминания тог факт, что именно внебрачный сын Федора Орлова, Михаил Орлов, брат Алексея, был тем парламентером, который под­писал предварительные условия сдачи Парижа русским войскам. За этот истори­ческий акт он получает русский орден Св. Владимира 3-й степени, баварский степени. В январе следующего года он вновь возвращается на ниву внешней политики и с дипломатическими поручениями от Николая I отправляется в Пруссию, Голландию и Англию, получив по возвращении алмазные знаки к ордену Св. Александра Невского. Когда в 1833 г. на Ближнем Востоке вспых­нул острый политический кризис, то русский император не колеблясь направ­ляет именно А. Ф. Орлова в хорошо ему знакомую Турцию. Кризис разразился из-за того, что египетский паша Мухаммед Али восстал против своего номи­нального повелителя турецкого султана Махмуда II и двинул свои войска на Стамбул. Русское правительство, предпочитая иметь своим соседом слабого турецкого султана, а не сильного египетского пашу, решило оказать помощь своему недавнему противнику и по просьбе Махмуда II направило в феврале 1833 г. в Босфор свою военную эскадру. Однако на месте необходим был опыт­ный человек, способный правильно оценить и оперативно использовать в рус­ских интересах быстро меняющуюся в регионе военно-политическую ситуа­цию, и Николай I отправляет А. Ф. Орлова в Константинополь в качестве чрезвычайного посланника и одновременно главнокомандующего Черноморс­ким флотом и высаженными с него на турецкую территорию десантными вой­сками. Русский десант преградил путь египетской армии, а назначенный на эту ответственную должность в апреле А. Ф. Орлов уже 26 июня 1833 г. подписал с султаном Ункяр-Искелесийский договор о вечном мире, дружбе и оборони­тельном союзе. Данный договор, но которому Турция обязывалась в случае войны России с кем-либо закрыть по ее требованию Дарданельский пролив для всех иностранных военных кораблей, значительно усиливал позиции Рос­сийской империи на всем Ближнем Востоке и являлся крупным успехом отече­ственной дипломатии. За успешное выполнение своей миссии будущий руко­водитель Третьего отделения 11 июля того же года получаст от русского импе­ратора чин генерала от кавалерии, а от турецкого султана — золотую медаль с алмазами и его портрет, также украшенный алмазами. Через два гола после этого он отправляется в Вену с поздравлениями импе­ратору Фердинанду I по случаю его восшествия на престол, а также с особым поручением в столицу Пруссии. 6 декабря 1835 г. А. Ф. Орлов назначается членом Государственного совета, а вслед за этим сопровождает императора Николая I в его различных поездках: на юг России (июль—ноябрь 1837 г.; в том же году, исполняя монаршее поручение, ездил в Лондон для принесения по­здравлений королеве Виктории с вступлением на престол), Варшаву, Берлин, Штеттин и Стокгольм (май—июнь 1838 г.), по Германии (июнь—сентябрь того же года), в Москву, на Украину и в Варшаву (август—октябрь 1842 г.). в Берлин (август—октябрь следующего года), в Берлин. Брауншвейг, Гаагу и Лондон (май- июнь 1844 г.). М. А. Корф отмечает, что удачливый дипломат и генерал от кавалерии с конца 30-х годов XIX в. становится «едва ли не ближайшим к государю человеком». Следует отмстить, что это была сшс нс самая сильная оценка их взаимоотношений: княгиня Метгерних отмечала, что Николай I об­ращается с А. Ф. Орловым, как с братом, и редкий день не видится с ним. Как самого близкого своего друга император делает его попечителем своего сына и наследника престола великого князя Александра Николаевича (будущего им­ператора Александра II), которого А. Ф. Орлов также сопровождал в путеше­ствии за границу. В том же 1839 г. Николай I вручает ему орден Св. Андрея Первозванного, а в 1841 г. — и алмазные знаки к нему. Подобный характер взаимоотношений государя и подданного позволяет легко понять, что когда встал вопрос о новом главе государственной безопасности, то для Николая I не существовало никаких сомнений по поводу того, кому именно доверить этот чрезвычайно ответственный и важный для его личной власти пост. Официально А. Ф. Орлов стал главным начальником Трспэего отделения, ше­фом жандармов и командующим императорской главной квартирой 17 сентября 1844 г., однако фактически приступил к исполнению всех этих обязанностей уже (март—апрель 1849 г.), в Варшаву по случаю похода в Венгрию (май 1849 г.), а оттуда в Галицию и обратно в Варшаву в июне того же года, в Петербург и обратно в столицу Царства Польского (июнь—ноябрь), после чего в августе с императором возвращается в северную столицу, в поездку по западным губер­ниям России (весна 1850 г.), в Киев и Варшаву (сентябрь—октябрь того же года). В апреле—июне 1861 г. шеф жандармов сопутствует императору в его поездке в Австрию, осенью того же года — в Киев, летом следующего года — в плаванье морем в Берлин, в сентябре—октябре — в поездке по России, а осе­нью 1853 г. — в Ольмюи и Потсдам. После начала Крымской войны А. Ф. Ор­лов в 1854 г. вел в Вене неудачные переговоры о сохранении нейтралитета Австрийской империи в этом конфликте. Перед своей смертью в феврале 1855 г. Николай I долю беседовал со своим самым близким другом и поручил ею особому вниманию своего наследника. 24 февраля А. Ф. Орлов был назначен исполнителем духовного завещания покойного императора. Поскольку в техническом отношении крепостническая николаевская Рос­сия, рассчитывавшая на войну с одной лишь Турцией, оказалась не готовой к столкновению с передовыми промышленно развитыми державами Западной Европы, то, несмотря на мужество своих войск, империя в этом конфликте потерпела военное поражение. Представляя в качестве руководителя Третьего отделения отчет за 1855 г. о положении дел в стране, А. Ф. Орлов советовал новому императору заключить мир: «война чрезвычайно тягостна для России: рекрутские наборы, ополчение, остановившаяся торговля умножают нужды и бедность, и хотя русские готовы переносить и дальнейшие бедствия, но если бы правительство, сохраняя твердость и свое достоинство, достигло мира на условиях честных, то это было бы обшею радостью в империи». Проблема вы­хода из проигранной войны с сохранением лица была неотложнейшей задачей для молодого Александра II, и ее решение было возложено на опытного дипло­мата и старинного друга прежнего императора. А. Ф. Орлов в феврале—марте 1856 г. возглавляет русскую делегацию на Парижском конгрессе и. используя противоречия между союзниками, добивается от Запада смятения для России условий мира. Согласно условиям Парижского мирного договора, подписан­ного 18 марта, Российская империя возвращала Турции Каре в обмен на Се­вастополь и другие города, занятые союзниками, а Черное море объявлялось нейтральным с запрещением иметь там военный флот и арсеналы не только для России, но и для Турции. По всей видимости, в сложившихся обстоятель­ствах это были лучшие условия, на которые могла рассчитывать проигравшая войну сторона. За выполнение этой своей последней дипломатической мис­сии А. Ф. Орлов в августе 1856 г. получил от нового императора темнобронзо- вую медаль в память войны 1853—1856 гг. и нисходящее княжеское достоин­ство Российской империи, а французское правительство наградило его уже в апреле орденом Почетного легиона. Хотя в царствование Александра II Орлов пользовался не меньшим поче­том, чем во время правления его отца, и в первый же год пребывания на пре­столе сына Николая I был удостоен новых назначений (февраль 1855 г. — пред­седатель комитета для рассмотрения предложений о сооружении железных до­рог, март того же года — член высшего комитета для рассмотрения правил для управления помещичьими имениями Витебской, Могилсвской. Гродненской и Киевской губерний), однако годы брали свое, и из-за болезней Алексею Федо­ровичу все с большим трудом удавалось выполнять возложенные на него мно­гочисленные обязанности. По этой причине он 9 апреля 1856 г. оставляет по­сты главного начальника Трет ьего отделения, шефа жандармов и командующе­го императорской главной квартирой, но взамен назначается председателем Государственного совета. Комитета министров, а также Кавказского и Сибир­ского комитетов. Поскольку после прекращения Крымской войны главным вопросом царствования Александра II стала отмена крепостного права, то уже 3 января 1857 г. бывший руководитель государственной безопасности назнача­ется председателем в Особый комитет для рассмотрения постановлений и пред­положений о крепостном состоянии (с 16 февраля 1858 г. переименован в Глав­ный комитет по крестьянскому делу). В отличие от своего предшественника А. X. Бенкендорфа А. Ф. Орлов был убежденным противником немедленного освобождения крестьян и, находясь с 1857 по I860 г. во главе данного органа, стремился по мере возможности затормозить этот процесс, а если уж и осуще­ствить освобождение, то только в самых ограниченных размерах. Во время двух отлучек Александра II из столицы в 1857 г. он был членом Комиссии, учрежденной «для единообразного и безостановочного отправле­ния дел, на усмотрение его императорского величества поступающих», за что дважды удостоился монаршей признательности. Под конец жизни здоровье бывшего начальника Третьего отделения значительно ухудшилось, и. как отме­чает граф В. Л. Соллогуб, «в старости ум его ослабел, память ему изменила, и он находился в состоянии, близком к помешательству; тем не менее все отно­сились к нему с большим почтением, и проживавшие в провинции его бывшие знакомые или подчиненные считали, бывая в Петербурге, своею обязанностью его посетить». Будучи нс в силах продолжать службу, А. Ф. Орлов в конце 1859 г. оставляет Комитет финансов, а 8 января 1861 г. испросил увольнение от всех своих прочих должностей. В отставке он прожил всего четыре месяца и скончался в Петербурге, будучи похоронен в Благовещенской церкви своего любимого лейб-гвардии Конного полка. Его женой была Ольга Александровна Жсрсбцова, дочь сенатора и тайного советника А. А. Жерсбиова. родившая ему дочь Анну, умершую в младенчестве, и сына Николая (1827—1885), дослужив­шегося до званий генерал-адъютанта и генерала от кавалерии и бывшего рус­ским послом в Париже (1871-1884) и Берлине (1884-18S5). Правой рукой первых двух руководителей Третьего отделения был Леон­тий Васильевич Дубельт (16 сентября 1792 г. — 27 января 1862 г.). Что касает­ся происхождения начальника штаба Отдельного корпуса жандармов, то сам Л. В. Дубельт любил рассказывать, что мать его была принцессой испанского королевского дома Медина-Челли, которую отец похитил и привез в Россию, в то время как недоброжелатели считали его сыном латышских крестьян. Исти­на, судя по всему, лежит где-то посередине, и будущее светило политического сыска происходило из лифляндского дворянского рода, известного в Прибал­тике с начала XVI11 в. Получив домашнее образование, Л. В. Дубельт в 1801 — 1807 гг. продолжил учебу в Горном кадетском корпусе, а по его окончании поступил на службу в Псковский пехотный полк в должности прапорщика. В течение последующих семи лет он участвует во всех войнах с Наполеоном: русско-французской войне 1806—1807 гг., Отечественной войне 1812 г. (во вре­мя Бородинского сражения был ранен в ногу), а также заграничных походах русской армии в 1813—1814 гг. Во время последних Л. В. Дубельт состоял адъ­ютантом при генералах Д. С. Дохтурове и Н. Н. Раевском, благодаря чему ока­зался близок к декабристским кругам. Служебная карьера также складывалась неплохо: в сентябре 1817 г. он дослужился до чина подполковника, с 1821 г. был дежурным штаб-офицером 4-го пехотного корпуса, а на следующий год стал полковником и получил под начало Старооскольский пехотный полк. В гот период Л. В. Дубельт являет собой классический пример вольнодумца, состоит членом двух масонских лож и считается «одним из первых крикунов- либералов Южной армии». Хотя он продолжал поддерживать связи с декабри­стами, однако в их тайное общество так и не вступил, предпочитая ограничи­ваться одними разговорами. Благодаря этому обстоятельству Л. В. Дубельт пос­ле 14 декабря 1825 г. попадает под следствие, его фамилия заносится в «Алфавит» декабристов, однако к суду он так и не привлекается и спокойно продолжает военную службу. Остатки вольнодумства у него, по всей видимости, сохранились. и в 1828 г. он поссорился с начальником дивизии и подал в отставку- «по до­машним обстоятельствам». Поскольку ни отец, ни сам Л. В. Дубельт особого богатства на военной службе не скопили, то лишившийся полковничьего жа­лованья отставной офицер начинает искать доходное место службы и в конеч­ном итоге в 1830 г. по рекомендации Мордвинова поступает в корпус жандар­мов. Как император Николай I, так и создатель Третьего отделения стремились превратить жандармерию в элитный корпус, имевший солидный нравственный авторитет в глазах общества, и с этой целыо привлекали на службу туда не только «людей честных и способных», но и некоторых «вчерашних вольнодумцев». Л. В. Дубельт весьма удачно вписался в новую политику, однако, судя по всему, некоторое время испытывал сомнения в правильности сделанного вы­бора и всячески оправдывал ею с моральной точки зрения. В январе 1830 г. новы!! жандармский офицер писал своей жене Анне Николаевне Псрской (пле­мяннице члена Государственного совета Н. С. Мордвинова), что просил пре­дупредить начальника Третьего отделения «не делать обо мне представления, ежели обязанности неблагородные будут лежать на мне, что я не согласен всту­пить во вверенный ему корпус, ежели мне будут давать поручения, о которых доброму и честному человеку и подумать страшно». Проявляя уже немалую долю демагогии и лицемерия, он так рассеивает опасения своей супруги по поводу того, что служба в жандармерии замарает его честь и доброе имя: «"Не будь жандарм", — говоришь ты! Но понимаешь ли ты, понимает ли Александр Николаевич (Мордвинов. — Авт.) существо дела? Ежели я, вступая в Корпус жандармов, сделаюсь доносчиком, наушником, тогда доброе мое имя, конечно, будет запятнано. Но ежели, напротив, я, нс мешаясь в дела, относящиеся до внутренней полиции, буду опорою бедных, защитою несчастных, ежели я, дей­ствуя открыто, буду заставлять отдавать справедливость угнетенным, буду на­блюдать, чтобы в местах судебных давали тяжебным делам прямое и справедли­вое направление, — тогда чем назовешь ты меня?» Вряд ли будущий помощник двух первых руководителей государственной безопасности был настолько наи­вен, что полагал, что на самом деле нс будет вмешиваться в «относящиеся до внутренней полиции» дела — данная версия, судя по всему, предназначалась для домашнего употребления. Для общественного мнения сообразительный Л. В. Дубельт припас другое оправдание: «Обязанности полиции состоят в за­щите лиц и собственности; в наблюдении за спокойствием и безопасностью всех и каждого; в предупреждении всяких вредных поступков, и в наблюдении за строгим исполнением законов; в принятии всех возможных мер для блага общественного, в защите бедных вдов и сирот и в неусыпном преследовании всякого рода преступников. Пусть мне докажут, что такого рода служба не заслуживает уважения и признательности сограждан». Обладая минимальными связями, но зато недюжинным умом и исключи­тельной работоспособностью, Л. В. Дубельт всею за пять лет делает стреми­тельную карьеру на новом месте службы. Если в 1830 г. он начал свою деятель­ность как губернский жандармский штаб-офицер, то на следующий год стано­вится дежурным офицером корпуса жандармов, а в 1835 г. занимает уже пост начальника штаба корпуса жандармов. В характеристике, данной Л. В. Дубель­ту начальником II жандармского округа генерал-лейтенантом А. А. Волковым, подчеркивалось, что он «трудами постоянными, непоколебимою нравственно­стью и продолжительным прилежанием оказал себя полезным и верным, ис­полнительным в делах службы». Сохранилось немало различных отзывов о нем и со стороны идейных противников самодержавия, сталкивавшихся с началь­ником штаба корпусов жандармов, и со стороны более или менее нейтральных наблюдателей, не вовлеченных в борьбу правительства и революционеров. Стал­кивавшийся с ним А. И. Герцен лап ему такую характеристику: «Дубельт — лицо оригинальное, он наверное умнее всего Третьего и всех трех отделений собственной канцелярии. Исхудалое лицо его, оттененное длинными светлыми усами, усталый взгляд, особенно рытвины на щеках и на лбу ясно свидетель­ствовали. что много страстей боролось в этой груди, прежде чем голубой мун­дир победил или, лучше, накрыл все, что там было. Черты его имели что-то волчье и даже лисье, т. е. выражали тонкую смышленность хищных зверей, вместе уклончивость и заносчивость. Он был всегда учтив». Звериные черты жандармского начальника бросились в глава и П. Каратыгину; вспоминая о Л. В. Дубельте, он отмечал, что «это была замечательная личность во многих отношениях: прекрасно образованный, прозорливый, умный и отнюдь не злой души человек, он по должности, им занимаемой, и отчасти по наружности был предметом ужаса для большинства жителей Петербурга. Его худощавое лицо с длинными седыми усами, пристальный взгляд больших ссрых глаз имели в себе что-то волчье. Хроническая усмешка и язвительность при разговоре с до- праши васмыми пугали». П. И. Костомаров, встретившийся с Л. В. Дубельтом при допросе, вспоми­нал, что тог выражался в высшей степени мягко и все приговаривал: «мой добрый друг», «ловко цитировал в подтверждение своих слов места из Священ­ного Писания, в котором был, по-видимому, очень сведущ, и искусно ловил на словах». И. В. Селиванов так описывал свое содержание под стражей: «На сле­дующее утро пришел ко мне Дубельт и начал разговор расспросами: ''Хорошо ли вам? Тепло ли? Что курите, табак или сигары? Не имеете ли каких-нибудь особых привычек?" и прочее... Через полчаса явился ко мне дежурный офицер с теми же самыми вопросами...» Если А. И. Герцен сумел раскусить лицемерие Л. В. Дубельта, то на некоторых других революционеров обходительное обра­щение жандармского офицера производило поистине чарующее впечатление. Попавший в Третье отделение по деду петрашевцев Ф. М. Достоевский назвал Л. В. Дубельта «преприятным человеком», а познакомившийся с ним непос­редственно перед заключением в крепость известный польский революционер Сераковский затем писал ему: «Генерал! Счастливы юноши, что Вы стражем порядка. Вы старик, но с верующею, нс угасающею душою. Я уже решился! Выслушайте меня сами, зайдите ко мне сами, генерал. Богу помолюсь за Вас!» Хотя фактический руководитель корпуса жандармов и очень искусно носил свою маску доброго и известного человека и обожал, чтобы к нему обращались со ссылками на «всем известную его доброту», изредка эта маска спадала и из- под нее появлялось его истинное лицо, особенно по отношению к тем немно­гим, которые остались равнодушны к его чарам. И. В. Селиванов в своих за­писках приводит следующий характерный эпизод: «Вслед за упоминанием им имени Герцена... Дубельт вспыхнул, как порох; губы его затряслись, на них показалась пена. — Герцен! — закричал он с неистовством. — У меня три тысячи десятин жалованного леса, и я не знаю такого гадкого дерева, на котором бы я его повесил». Нс пользовался особым расположением жандармского офицера и А. С. Пуш­кин. Охотно соглашаясь со всеми утверждениями о его гениальности. Л. В. Ду­бельт всегда замечал, что тот следует по ложному пути и «прекрасное не всегда полезно». После смерти поэта в обществе бытовало мнение, что, прекрасно зная о предстоящей дуэли Пушкина с Дантесом, А. X. Бенкендорф и Л. В. Ду­бельт специально послали «нс туда» жандармов, обязанных предотвратить ду­эль. Когда же великого поэта не стало, Дубельт сделал всс, от него зависящее, для ограничения влияния произведений Пушкина на умы людей и, в частно­сти, при случае ласково сказал издателю Краевскому: «Что это, голубчик, вы затеяли, к чему у вас потянулся ряд неизданных сочинений Пушкина? Э-эх, голубчик, никому-то не нужен ваш Пушкин... Довольно этой дряни, сочине­ний-то вашего Пушкина, при жизни его напечатано, чтобы продолжать и по смерти его отыскивать "неизданные" его творения да и печатать их. Нехорошо, любезнейший Андрей Александрович, нехорошо...» Следует отметить, что умный жандармский офицер был не расположен безо­говорочно верить веем доносам своих многочисленных информаторов и в ряде случаев тщательно их перепроверял. Когда, например, литератор Ф. В. Булгарин подал донос на своего конкурента, упоминавшегося выше А. А. Краевского, JI. В. Дубельт распорядился его проверить, в результате чего стало ясно, что весь донос построен на недобросовестно подобранных цитатах: «Г-н Булгарин хорошо знает, что нет книги в свете, не исключая и самого Евангелия, из которых нельзя было бы извлечь отдельных фраз и мыслей, которые отдельно должны казаться предосудительными». Вообще отношение Д. В. Дубельта к доносчикам было двойственным. Активно пользуясь их услугами по долгу служ­бы, с одной стороны, с другой стороны он выражал к ним явную брезгливость и неизменно оплачивал их доносы денежными суммами, кратными трем, «в память тридцати срсбрсииков», за которые Иуда продал Иисуса Христа. Време­нами подобную брезгливость обнаруживал и сам Николай 1. Когда один сту­дент сделал донос на запрещенную религиозную секту, то по завершении дела Л. В. Дубельт объявил ему: «Вот вам триста рублей, но, согласно воле государя императора, оставьте университет и — милости просим к нам — юнкером в жандармский дивизион». Помимо повседневной работы он принимает активное участие в структур­ных преобразованиях государственной безопасности Российской империи. В 1836 г. под руководством Л. В. Дубельта разрабатывается Положение об уч­реждении Отдельного корпуса жандармов, впервые законодательно формули­рующего должностные обязанности жандармских чинов. Причем, если конк­ретные обязанности губернских жандармских штаб-офицеров формулируются там весьма расплывчато (они «определяются особыми инструкциями шефа жан­дармов»), то должностные функции «нижних чинов» жандармского корпуса определяются Положением подробно: «!) Приведение в исполнение законов и приговоров суда...; 2) ...поимка воров, беглых, корчемников, преследование раз­бойников и рассеяние законом запрещенных скопищ; 3) ...усмирение буйства и восстановление нарушенного повиновения; 4) ...преследование и поимка людей с запрещенными и тайно провозимыми товарами; 5) ...препровождение необык­новенных преступников и арестантов...; 6) сохранение порядка на ярмарках, торжищах, церковных и народных празднествах». После смерти М. Я. фон Фока ближайшим помощником начальника Третьего отделения А. X. Бенкендорфа на некоторое время стал Мордвинов. Однако последний вскоре провинился в том, что пропустил в печать (в альманахе «Сто русских литераторов») портрет декабриста Бестужева-Марлииского, после чего был отправлен в отставку, а правой рукой главы политического сыска стал Л. В. Дубельт. С 1839 г. он дол­гие годы одновременно был начальником штаба Отдельного корпуса жандар­мов и управляющим Третьим отделением. И. М. Троцкий дает следующую опенку подобному совмещению: «Самос единство III Отделения и жандармерии дер­жалось только на личной унии шефа жандармов и начальника III Отделения. Только в 1839 году должность начальника штаба корпуса жандармов была со­единена с должностью управляющего III Отделением, и лишь в 1842 году окон­чательно слились все жандармские части. Вся эта работа была проведена под непосредственным воздействием Л. В. Ду­бельта, которого и можно считать творцом жандармской системы в том виде, в каком она существовала при нем и впоследствии. Руководитель государствен­ной безопасности очень быстро оценил своего умного и энергичного нового помощника. О том, до какой степени A. X. Бенкендорф дорожил своим заме­стителем, наглядно свидетельствует следующий эпизод. Когда Николай I знал Л. В. Дубельта еще мало, он поверил какой-то жалобе на него и выразил ему свое нсудовол1»ствис. Когда после этого начальник штаба Отдельного корпуса жандармов подал в отставку, то А. X. Бенкендорф явился к императору с двумя бумагами. Одна из них была прошением Л. В. Дубельта об отставке, а на вопполитическою сыска, когда он как товарищ военного министра включается в состав следственной комиссии по делу петрашевцев, в которой принимал ак­тивное участие в подготовке судебного процесса над злоумышленниками. По­добное старание не осталось незамеченным, и 7 августа 1849 г. В. А. Долгору­ков становится генерал-лейтенантом, а в следующем месяце получаст золотую табакерку с алмазами и императорским портретом. Однако настоящая награда ждала его впереди: 26 августа 1852 г. генерал-адъютант одновременно получает орден Св. Александра Невского и кресло военного министра, в котором он сменил А. И. Чернышева. На следующий год но должности он назначается членом Государственного совета. Военным министром В. А. Долгоруков ока­зался никудышным, что со всей очевидностью показала Крымская война. «Во все время войны, — писал об этом этапе ею биографии П. В. Долгоруков, — у Василия Андреевича было единственной мыслью скрывать от государя настоя­щее положение дел, нс расстраивать его дурными вестями». Поскольку Крымскую войну Россия с таким военным министром проигра­ла, то даже весьма расположенный к нему новый император Александр 11 счел за лучшее уволить 17 апреля 1856 г. В. А. Долгорукова с этой исключительно важной должности, дав ему в утешение чин генерала от кавалерии. Когда с уходом Л. Ф. Орлова должность руководителя тайной полиции освободилась, Александр II 27 июня того же года поспешил назначить своего старого знако­мого главным начальником Третьего отделения и шефом жандармов. Как от­мечает П. В. Долгоруков, новый глава политического сыска это назначение принял «нс только нс морщась, но еще с восторгом от мысли, что будет иметь к государю постоянный, беспрепятственный доступ и право вмешиваться во все дела и деда каждого». Поскольку со своим начальником ушел в отставку и Л. В. Дубельт, то на его место в день коронации Александра II был назначен генерал-майор свиты A. F.. Тимашев, «доголе известный лишь замечательным дарованием рисовать карикатуры». Понятно, что с такими толковыми руково­дителями дела у Третьего отделения пошли хуже. Тем нс менее сам глава поли­тического сыска настолько проникся своей ролыо, что при встрече с родствен­никами абсолютно серьезно заявил им: «Теперь вы обязаны со мной говорить откровенно: ведь я сделался духовником всех верных подданных государя». П. В. Долгоруков дал новому начальнику Третьего отделения следующую ис­черпывающую характеристику: «Бездарность полная и совершенная; эгоизм, бездушие в высшей степени; ненависть ко всему, что умно и просвещенно; боязнь... всего, что независимо и самостоятельно». Поскольку следующей по важности для нового императора после прекраще­ния Крымской войны была проблема отмены крепостного права, то в отчете за 1857 г. В. А. Долгоруков дает подробный обзор тою, как народ реагирует на слухи о скором освобождении крестьян. Образованные люди, не имеющие кре­постных, высказываются за освобождение крестьян, считая владение людьми на правах собственности противоестественным, аморальным и антихристиан­ским делом. Такого же мнения придерживаются даже себе в убыток некоторые просвещенные дворяне, однако большинство помещиков настроено отрица­тельно, полагая, что страна не готова к такой коренной реформе. Третья кате­гория населения — мелкопоместные дворяне — считает реформу вредной, ут­верждая, что крестьяне нс будут знать, что делать со свободой. Объективности ради шеф жандармов считал подобные опасения «преувеличенными», поскольку крестьяне спокойно встретили известие о своем скором освобождении и ника­ких волнений не последовало. В. Л. Долгоруков не ожидал «ни огромных смут, ни ужасов» и в дальнейшем, «если не будет каких-либо внешних, неожиданных подстрекательств». В интересах государственной безопасности, подчеркивал он, необходимо заручиться поддержкой дворянства при обсуждении условий осво­бождения крестьян. Логично утверждая, что «монархическая власть основана па власти дворянской», глава политическою сыска предлагал императору до некоторой степени сохранить власть помещиков над крестьянами, поскольку последняя является «иерархическим продолжением власти самодержавной». Являясь с октября 1857-го по 1859 г. членом Особого комитета для рассмотре­ния постановлений и предложений о крепостном состоянии (переименованно­го в феврале 1858 г. в Главный комитет по крестьянскому делу), В. А. Долгору­ков и там яростно протестовал против полного освобождения крестьян и пре­доставления им земли. Л. В. Никитенко в своем дневнике отмечал, что как бывший, гак и нынешний глава Третьего отделения принадлежали в государ­ственных кругах к «партии более обшей и сильной... враждебной так называе­мому прогрессу, не желающей ни освобождения крестьян, ни развития науки, ни гласности — словом, никаких улучшений, о которых после смерти Николая так сильно начало хлопотать общественное мнение». По наследству от своего предшественника В. Л. Долгоруков получил про­блему ведущего из Лондона революционную агитацию А. И. Герцена, который в своих статьях призывал производить «преобразования по всем частям вдруг, тогда как правительство может допускать их не иначе как тихо и постепенно». Борьба с агитатором протекала тяжело: на территории империи «Колокол» кон­фисковывался, а его распространители и читатели арестовывались и высыла­лись, однако всс эти репрессивные меры ис давали должного результата. Видя это, Третье отделение постоянно старалось внедрить своего агента в ближай­шее окружение А. И. Герцена в Лондоне и гам установить адреса его основных корреспондентов. Уже осенью 1857 г. Г. Михайловский, один из служащих лондонского издателя гериеповской литературы, был разоблачен как посланец царского политического сыска. В конце 50-х годов Третье отделение посылает в столицу Великобритании лучших своих специалистов (А. К. Гедсрштсрна, В. О. Мейера, М. С. Хотинского, Г. Г. Псрстца и других), однако и им не удается приблизиться к заветной цели. В июне 1859 г. с секретной миссией в Париж отправляется сам управляющий Третьим отделением А. Е. Тимашев и добивается от французских властей запрета на пятую книжку «Полярной звезды» и на отдельные номера «Колокола», конфискованные на таможне. Русские рево­люционные эмигранты постепенно брались «под колпак», и в отчете за 1862 г. руководитель Третьего отделения с гордостью докладывал, что с начала года было организовано «самое близкое секретное наблюдение как за политическими выходцами, так и за их посетителями... в Лондоне... и в Париже». Сеть надзора довольно скоро дала свои плоды, и на основании сообщения своего лондонского агента Г. Г. Перетца летом 1862 г. Третье отделение арестовало на пароходе по возвращении в Петербург отставного коллежского секретаря П. А. Встошнико- ва. При обыске у него были найдены письма А. И. Герцена, П. П. Огарева и М. А. Бакунина к различным динам в России, а также списки и адреса некото­рых гсриеновских корреспондентов. Хотя последние были зашифрованы, жан­дармы сумели разобраться в несложном шифре и нанесли мощный улар по всему революционно-демократическому лагерю страны. Однако первую рево­люционную газету погубил нс этот провал, а поддержка А. И. Герценом восста­ния 1863—1864 гг. в Польше, после чего русская читательская аудитория от­хлынула от «Колокола», его тираж сократился в несколько раз, и в 1867 г. пропагандисты были вынуждены прекратить издание.

В начало
Часть 8

Однако с тех пор как в 1855 г. Александр II значительно ослабил цензуру печатных изданий, беспокойство государственной безопасности стала достав­лять нс только эмиграционная, но и отечественная пресса. В. А. Долгоруков нс уставал бить по этому поводу тревогу. В «нравственно-политическом обозре­нии» за I860 г. он отмечал, что взгляды и суждения, высказываемые на страни­цах отечественных газет и журналов, «слишком свободны и даже опасны». Подчеркивая, что «журналистика подстрекает свойственное и без того настоя­щей эпохе брожение умов», начальник Третьего отделения убеждал императо­ра, что «необузданность печати... есть величайшая опасность для сохранения существующего порядка». Два года спустя шеф жандармов указывал, что «по­ложить окончательный предел журнальному волнению тем необходимее, что гю мере распространения грамотности и развития общественной жизни между низкими сословиями это революционное орудие получает постоянно большую важность». Настоящим внутренним врагом номер один стал дня В. А. Долгору­кова писатель Н. Г. Чернышевский, ведущий идеолог революционно-демокра­тического лагеря. Руководимый им журнал «Современник» имел шесть тысяч подписчиков — цифра, колоссальная дня того времени. Говоря об исключи­тельной популярности этого публициста, В. Б. Глинский отмечает: «На него и в обществе, и в правительственных кругах смотрели как на властителя тог­дашних революционных дум, как на тайную пружину, которая приводит все окружающее в определенное движение, чей дух чувствуется в каждом прояв­лении тогдашней общественной оппозиции». Неудивительно, что в списке врагов существующего строя, составленного Третьим отделением, фамилия Н. Г. Чернышевского стояла первой из пятидесяти. После студенческих беспо­рядков в Петербургском университете осенью 1861 г. за ним устанавливается постоянное наблюдение. Для осуществления наружного наблюдения за писа­телем Третье отделение снимает комнату напротив дома, где тот жил, и начи­нает скрупулезно фиксировать, что делал Чернышевский, кто у него бывал, куда выезжал и т. п. Так, например, в донесении от 7 июля 1862 г. отмечалось, что «с 13 июня но настоящее число» Н. Г. Чернышевского 19 раз посетили 8 «новых лиц», фамилии и адреса которых удалось установить, 14 человек «из прежних лиц» бывали у него 90 раз и помимо этого «приходили еще 88 раз разные лица, как военные, так равно и статские». Не ограничиваясь этим, го­сударственная безопасность завербовала швейцара и кухарку- писателя и пери­одически перлюстрировала его корреспонденцию. Видя в Н. Г. Чернышевском серьезную угрозу безопасности империи, В. А. Долгоруков посоветовал Алек­сандру 11 15 мая 1862 г. организовать специальную комиссию, наподобие той, которая рассматривала дело декабристов, для пресечения деятельности под­польных издателей. Император согласился и назначил Следственную комис­сию, во главе которой встал князь А. Ф. Голицын. 19 июня правительство за «дурное направление» закрыло радикальные журналы «Современник» и «Рус­ское слово», а уже 7 июля 1862 г. жандармский полковник Ракеев арестовал Н. Г. Чернышевского, который сначала доставлен был в Третье отделение, а оттуда по распоряжению А. Л. Потапова направлен в Алсксссвский равелин Петропавловской крепости. Непосредственным предлогом для ареста писателя стаю перехваченное у П. А. Встошникова письмо А. И. Герцена, в котором тот предлагал одному из сотрудников Чернышевского издавать «Современник» за границей. Тем не менее ни письмо Герцена, ни результаты девятимесячной слежки за Чернышевским, ни его статьи, опубликованные в «Современнике», поскольку в свое время все они были пропущены цензурой, нс давали юриди­ческих оснований для его ареста. Это было вынуждено признать и само руко­водство Третьего отделения: «Юридических фактов к обвинению Чернышев­ского в составлении возмутительных воззваний и в возбуждении враждебных чувств к правительству в Третьем отделении не имеется. Но он подозревается в том на основании тех данных, которые поступили о нем в Tperi»e отделение совершенно частным и секретным путем». Начавшийся политический процесс спасло то обстоятельство, что через месяц после ареста Н. Г. Чернышевского был схвачен его молодой сотрудник В. Д. Костомаров. Последнего обвиняли в том, что в своей типографии он пытался напечатать революционную проклама­цию «Барским крестьянам ог их доброжелателей поклон». Первоначально на суде Костомаров, смягчая себе приговор, назвал автором прокламации близкого друга Чернышевского М. Л. Михайлова. В марте 1863 г. Костомаров меняет свои показания и утверждает, что основным автором воззвания был Н. Г. Чернышев­ский. Вслед за этим последнего обвинили в политическом преступлении и в мае передали дело в Сенат. Хотя на протяжении всего процесса Чернышевский категорически отвергал это обвинение и его авторство в отношении этой про­кламации так и осталось недоказанным, тем не менее он был признан винов­ным «в сочинении возмутительного воззвания, передаче оного для тайного пе­чатания с целью распространения и в принятии мер к ниспровержению суще­ствующего в России порядка управления». За это суд приговорил его к четырнадцати годам каторги (Александр И смягчил этот срок до семи лет) и пожизненному поселению в Сибири. Даже самые доброжелательно настроенные к В. А. Долгорукову авторы мог­ли крайне мало сказать хорошего о его деятельности в системе государствен­ной безопасности. Помимо исполнительности П. А. Вяземский ставит в заслу­гу главе Третьего отделения лишь то, что против людей своего круга он никогда не использовал ставшие ему известными но долгу службы сведения: «По долгу службы, которая некогда была на него возложена, он знал темные стороны многого и многих: но это печальное всеведение не озлобило и не заволокло его чистой и мягкосердечной натуры. Он все еше верил в добро и не отчаивался в средствах осуществления его. При этом должно заметить, что никакое неосто­рожное, нс только недоброжелательное, слово, никогда двусмысленный намек ни на какое лицо нс выдавали тайны, которая в груди п памяти его была не­прикосновенно застрахована». Что касается первого положительного качества шефа жандармов, то о нем все тот же апологет пишет в самых восторженных тонах: «Князь был самый строгий исполнитель всех своих обязанностей, хоте­лось бы сказать — до мелочей, если бы каждая обязанность не имела своей доли важности в глазах честного и добросовестного человека и тем самым нс была бы обязательная. В другом такая строгость, можно было бы сказать, дохо­дила до педантизма: в нем, должно сказать, доходила она до рыцарства». Как и его предшественники на посту главного начальника Третьего отделе­ния, В. А. Долгоруков часто сопровождал императора и его супругу в их разъез­дах по стране. В августе—октябре 1856 г. он присутствует на торжествах в Мос­кве по случаю коронации Александра II, с июня по октябрь следующего года сопровождает императрицу Марию Александровну в ее заграничном путеше­ствии, в июле 1858 г. сопутствует императору в его поездке в Архангельск, а в августе—сентябре того же года — в поездке по России. С августа по октябрь 1859 г. шеф жандармов вновь находится при Александре II в его поездке по стране, в те же месяцы следующего года они вновь вместе посещают Тверь, Москву, Тулу и западные губернии. С июня по октябрь 1861 г. император и его главный охранник сдут в Москву, Крым и на Кавказ. Десятилетняя карьера главы государственной безопасности окончилась нео­жиданно для него самого. Весной 1866 г. В. А. Долгоруков составлял отчет за предшествующий 1865 год, в котором он отмечал укрепление позиций само­державия за счет поддержки народа и патриотических чувств, проявленных русской армией при подавлении восстания в Польше. Попутно стабилизирова­лась и обстановка в западных провинциях империи. Большие надежды руково­дитель политического сыска возлагал и на земства, в которых, по его мнению, успешно сочетаются местное самоуправление и монархическая власть, еще боль­ше радовал его новый закон относительно прессы, позволяющий чиновникам закрывать политически вредное издание. Начальник Третьего отделения пола­гал, что все эти факты привели к спаду революционных и утопических настро­ений в печати. Россия, заключал В. А. Долгоруков, твердо стала на путь реформ благодаря моральной силе правительства. Не успел он закончить свой оптими­стический отчет, как 4 апреля 1866 г. бывший студент Московского универси­тета Д. В. Каракозов стрелял в царя и лишь случайность спасла жизнь Алексан­дра II. Этот выстрел открывает целую череду покушений на императора, пре­дотвратить которые государственная безопасность оказалась нс в состоянии. Хотя первая попытка цареубийства оказалась неудачной, она не прошла бес­следно ни для внутренней политики государства, ставшей разворачиваться в сторону реакции, ни для императорского окружения, так или иначе связанного с прежним курсом. «Пуля Каракозова попала не в государя, но в целую толпу лиц, ему близких», — записал по этому поводу в своем дневнике А. А. Полов­цев. Одним из этих лиц оказался В. А. Долгоруков, который счел за лучшее добровольно подать в отставку через четыре дня после этого покушения. Алек­сандр 11 отставку принял, и 10 апреля 1866 г. он был официально уволен от должности шефа жандармов и главного начальника Третьего отделения. Впрочем, император не держал зла на своего старого знакомого и через семь дней назначил его обер-камергером своего двора с содержанием в 10 тысяч рублей в год. Прощаясь со своими бывшими подчиненными по политическому сыску, В. А. Долгоруков, но свидетельству очевидца, выразил сожаление, что не может дальше продолжать службу в прежней должности, «окруженный лас­кой». Конец карьеры прежнего руководителя государственной безопасности был довольно бесцветен: с 14 июля по 25 августа 1866 г. он временно заведовал императорской главной квартирой, а на следующий год входил в Особый ко­митет дтя рассмотрения всеподданнейшего отчета по Военному министерству за 1865 г. После смерти был похоронен на Лазаревском кладбище Алсксандро- Нсвской лавры в северной столице. Женой В. А. Долгорукова была графиня Ольга Карловна Сеи-При (1807—1853 гг.), родившая ему четырех сыновей: Николая (1829—1830), Василия (1833), Александра (1839—1876) и Алексея (1842— 1849). Литература: Вяземский П. А. Князь В. А. Долгоруков. СПб., 1869; Орже- ховский Я. В. Самодержавие против революционной России (1826—1880 гг.). М., 1982; Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16: Политический сыск при царях. М., 1993; Шилов Д. Н. Государственный деятели Российской империи 1802— 1917 гг. СПб., 2001. подвергаются и государство, и лично сам государь. Вся сила Шувалова опира­ется на это пугало». Опираясь на это, начальник Третьего отделения практи­чески полностью прибрал к рукам всю внутреннюю политику, и уже в ноябре 1866 г. А. В. Никитенко констатирует в своем дневнике следующее положение вещей: «Возвысился граф Шувалов и делает, что ему заблагорассудится, поми­мо закона и всех установленных государственных учреждений. Он прямо идет к государю с докладом и получает его согласие на меру, хотя бы та была в полном разногласии и с тем и с другим». Объясняя причину взлета нового всесильного временщика, М. И. Венюков писал: «Его сила, как некогда Бориса Годунова, в умении понимать слабости самодержавия и самодержиа и пользо­ваться ими с иезуитской ловкостью, иногда прикидываясь "просвещенным, умеренным либералом", но всегда оставаясь по существу прямым наследником Малюты Скуратова». Вскоре после своего назначения в качестве руководителя государственной безопасности П. А. Шувалов представляет свою записку с анализом сложивше­гося положения дел и мерами по выходу из кризиса. Покушение 4 апреля 1866 г. в первую очередь показало, что «под внешностью общего спокойствия и по­рядка некоторые слои общества подвергаются разрушительным действиям вред­ных элементов, выпускаемых отчасти из извращенных ученых и учебных заве­дений», которые, «проникнутые самым крайним социализмом, не верящие ничему... образуют себе приверженцев, распространяющих в народе вредные теории». Во вторую очередь, попытка цареубийства показала «всю громадность силы... которой должно серьезно воспользоваться для искоренения язвы, точа­щей общество». Поскольку основы общественного порядка срочно нуждались в укреплении, глава Третьего отделения намечает целый ряд конкретных мер: «восстановить власть, преобразовать полицию, изменить направление Мини­стерства народного просвещения и поддержать органы землевладения, а следо­вательно, и дворянство». Для восстановления власти он рекомендовал правительству «прекратить раз­вившиеся в последнее время нападки печати и враждебные выходки дворян­ских и земских собраний против правительства, его принципов и представите­лей» и тем самым проявить себя «сильнее вожаков общественного мнения, потому что люди всегда льнут к силе и прислушиваются к ее голосу». Посколь­ку полиция обеих столиц была «лишь пассивным зрителем развития... вредных элементов и стремлений», II. А. Шувалов видел «главную цель преобразова­ний» в создании «по мере возможности» политических полиций «там, где они нс существуют» и в сосредоточении «существующей полиции в Третьем отде­лении». Революционная зараза, распространявшаяся из вузов, по мнению шефа жандармов «скрывается главнейше в политических и нравственных убеждени­ях тех личностей, в руках которых (находится) воспитание молодого поколе­ния», и поэтому «личный состав как преподавателей, так и учебного начальства должен быть... значительно изменен». Данная мера представлялась ему настолько необходимой, что. по его мнению, было «лучше на некоторое время приоста­новиться на пути просвещения, чем выпускать тот недоучившийся уродливый слой, который в настоящее время обратил на себя внимание правительства». В том разделе записки, который был посвящен «восстановлению земледель­ческого класса и дворянства», руководитель политического сыска отмечал, что поскольку «правительство одно нс будет в состоянии открыть повсеместную борьбу с вредными началами», то ему необходимо, во-первых, опираться на дворянство, которое «представляет собою лучшее орудие для противопоставле­ния демократии... социализму и революционным стремлениям, как консерва­тивный элемент», а во-вторых, «поставить этот класс снова на гу ступень, кото­рая подобает для полдержания равновесия государства». Как видим, в этой записке главный начальник Третьего отделения достаточно далеко вышел за пределы компетенции своего ведомства и начал претендовать на определение основных направлении всей государственной внутренней политики. Данная записка была обсуждена на первом же заседании Особой комиссии 28 апреля 1866 г., т. с. всего через две недели после назначения П. А. Шувалова на новый пост, и получила одобрение этого органа. В результате этого идеи шефа жан­дармов легли в основу нового правительственного курса, первым проявлением которого стал императорский рескрипт от 13 мая того же года, ознаменовав­ший переход от реформ к реакции. Поскольку, по отзыву Е. М. Феоктистова, честолюбие главы политического сыска «было безгранично и он всячески старался оттеснить людей, которые мог­ли бы быть ему опасными соперниками», то П. А. Шувалов не удовольствовался одним лишь концептуальным изменением курса правительства, а произвел в последнем целую кадровую революцию, проталкивая всюду куда только можно своих ставленников. Одним из его первых протеже был Л. С. Грейг, назначен­ный на должность товарища министра финансов. Потом всесильным временщи­ком был «посажен в министры и постоянно поддерживаем» министр путей сооб­щения А. П. Бобринский и министр почт и телеграфов А. Е. Тимашев, который в начале 1868 г. сменил П. А. Валуева («Виляева», как прозвали в обществе этого приспособленца) в кресле министра внутренних дел. «В ведомстве Валуева, — констатировал М. И. Вешоков, — граф Шувалов распоряжался как хозяин. Гу­бернаторы стали назначаться не иначе как с его согласия, причем он стал давать ход одним людям богатым». Всецело поддерживали шефа жандармов министр юстиции К. И. Пален и министр просвещения и обер-прокурор Синода Д. А. Тол­стой. Поскольку, по мнению части общества, все эти министры, за исключением П. А. Валуева, были «не в состоянии подняться выше точки зрения полицмей­стера пли даже городового», то все они, по отзыву современников, покорно сле­довали за П. А. Шуваловым, «как оркестр по знаку капельмейстера». Военный министр Д. А. Милютин так описывал эту эпоху: «Граф Шувалов брался за все, судил и рядил в делах всех ведомств; в совещаниях высказывался с самоуверенностью человека, имеющего за собой могущественную опору... Голос его получил преобладающее влияние в вопросах о личных назначениях на должности. Конечно, он воспользовался этим влиянием, чтобы выдвигать своих друзей и товарищей и чтобы занять сколь можно более видных мест людьми своей партии. (...) Под предлогом сохранения личности государя и монархии граф Шувалов вмешивается во все дела, и по его наушничеству ре­шаются все вопросы. Он окружил государя своими людьми; все новые назначе­ния делаются по его указаниям». Констатируя, что всесильного временщика «в публике... называли даже вице- императором», А. А. Половцев уже в январе 1867 г. так оценивает положение: «Полновластие Шувалова безгранично. Его называют не Петром Андреевичем, а Алексеем Андреевичем (Аракчеевых!)». Сходство с последним бросалось в глаза многим, и по отзывам лин, близко знавших начальника Третьего отделе­ния, «в нем под лоском навыка светского, под блеском мишуры салонной мно­го свойств аракчеевских: бездушие, жестокость, алчная жажда к власти неогра­ниченной, бесконтрольной...». Очевидно, именно по этой причине особой по­пулярностью в обществе стала пользоваться сочиненная все в том же 1867 г. эпиграмма Ф. И. Тютчева на П. А. Шувалова: Ha'i Россией распростертой Встал внезапною грозой — Петр, по прозвищу Четвертый, Аракчеев же — второй. Подобной безграничной властью могущественный временщик пользовал­ся все восемь лет своею пребывания во главе государственной безопасности. В 1869 г. Е. М. Феоктистов в письме сообщал М. Н. Каткову, что «всем управ­ляет. всем двигает и над всем царит Шувалов», а в марте 1874 г., всего за несколько месяцев до падения вице-императора, П. Л. Валуев описывал в днев­нике ту бесцеремонность «с которой граф Шувалов все более вмешивается в дела всех ведомств, где он не предусматривает отпора». «Страшно становит­ся, — записал в своем дневнике Д. А. Милютин 21 декабря 1873 г., — когда подумаешь, в чьих руках теперь власть и сила над судьбами целой России». Активно занимаясь всей внутренней политикой Российской империи, П. А. Шу­валов не забывал и о собственном ведомстве, в котором провел реорганизацию. Для начала он расширил 5-й секретариат Третьего отделения, сотрудники ко­торого должны были реагировать на все общественные события. Вслед за этим он добился строгой централизации полиции и Отдельного корпуса жандармов. Для обеспечения более полного контроля вся страна была разбита на жандарм­ские округа и была создана сеть из 31 наблюдательного пункта. В секретной декабрьской инструкции 1866 г. шеф жандармов приказывает своим подчинен­ным следить за населением, особенно за низшим духовенством, работниками образования, прессой и офицерством, «доводить до сведения начальства о вся­ком покушении взволновать умы изустными проповедями с помощью речей» и не передоверять политические дела судебному разбирательству, если есть воз­можность провести расследование собственными силами. Когда о содержании этой инструкции, несмотря на се секретность, стало известно в обществе, там поднялось возмущение против двуличного Шувалова, который сделал своих жандармов всеобщими «судьями, распорядителями всем, дает права вмеша­тельства во все без исключения». Наконец, новый руководитель Третьего отде­ления обратил внимание на организацию наружного наблюдения и секретную агентуру. Как в Петербурге, гак и в Москве была установлена слежка за всеми подозрительными лицами при помощи сотрудников, которые негласно были приняты на службу еше при прежнем руководителе государственной безопас­ности. В значительной степени П. А. Шувалов возлагал свои надежды на доб­ровольных осведомителей из числа верноподданных граждан, которым обо всех подозрительных фактах предлагалось сообщать в жандармские наблюдатель­ные пункты. 9 сентября 1867 г. император узаконил предложения своего ново­го начальника государственной безопасности по реорганизации вверенного ему ведомства. Отныне жандармы объявлялись национальной полицией, которая обязана была действовать в соответствии с Уголовным кодексом и судебной реформой. При этом законодательство особо подчеркивало роль Отдельного корпуса как наблюдательную, благодаря чему жандармерия официально осво­бождалась от необходимых формальностей, налагаемых на нее Уголовным ко­дексом. Хотя по новому закону жандармы должны были только наблюдать за обществом, а нс наводить в нем порядок, хитрый Шувалов предусмотрительно обговорил лазейку из этого общею правила, благодаря которой его подчинен­ные имели право заниматься преступниками, когда местной полиции не ока­зываюсь на месте или когда последняя самостоятельно нс могла справиться с беспорядками и обращалась к местной жандармской власти за помощью. Реорганизация была проведена П. А. Шуваловым и в Третьем отделении. Четвертая экспедиция была в 1872 г. упразднена, а третья экспедиция из органа наблюдения за проживающими в России иностранцами превратилась в важ­нейшую часть данного ведомства, координирующую карательные меры по борьбе с массовым движением крестьян, наблюдением за общественным и революци­онным движением и деятельностью революционных организаций. Вынужден­ное приспосабливаться к новым правовым условиям, сложившимся в стране после судебной реформы, и увеличению числа политических процессов в су­дах, Третье отделение с 1871 г. обзаводится собственной юрисконсультской частью. Помимо общего архива в данном органе государственной безопаснос­ти образуется Секретный архив, где сосредотачивались дела по политическим преступлениям и данные перлюстрации корреспонденции. Служащие первой и третьей экспедиций систематически обновляли картотеку, или «Алфавит лиц. политически неблагонадежных», и альбомы с их фотографиями. Согласно сек­ретному циркуляру 1871 г. начальники губернских жандармских управлений были обязаны присылать в Третье отделение фотографии «всех вообще лиц, которые почему-либо обращают на себя внимание». Дело Нечаева и участни­ков его кружка наглядно показало, как плохо политический сыск вписался в новые правовые условия, в результате чего по инициативе шефа жандармов Александр 11 19 мая 1871 г. издал новый закон, значительно расширявший полномочия этого ведомства. Согласно ему Отдельный корпус жандармов от­крыто получал «полицейскую» функцию и его сотрудники получали право за­держивать как политических, так и «гражданских» предполагаемых преступни­ков. При рассмотрении политических преступлений новый закон предписывал жандармам в обязательном порядке проводить предварительное дознание. Наиболее крупным делом, которым пришлось заниматься П. Л. Шувалову в бытность его начальником Третьего отделения, было дело С. Г. Нечаева, автора знаменитого «Катехизиса революционера». Теоретик «казарменного коммуниз­ма» начал свою антиправительственную деятельность во время студенческих волнений 1866—1869 гг., когда он вместе с П. Н. Ткачевым возглавлял ради­кальное меньшинство. Вскоре после этого, распуская слухи о своем мнимом аресте и последующем побеге из Петропавловской крепости, молодой револю­ционер отправляется за границу и, выдавая себя за представителя якобы дей­ствующего в России революционного комитета, вошел в доверие к М. А. Баку­нину и Н. П. Огареву. Знаменитый теоретик анархии дал впоследствии следу­ющую характеристику своему бывшему знакомому: «Нечаев — один из деятельнейших и энергичнейших людей, каких я когда-либо встречал. Когда нужно служить тому, что он называет делом, дтя него нс существует колеба­ний; он не останавливается ни перед чем и бывает столь же безжалостен к себе, как и к другим... Нечаев не мошенник, это неправда! Это фанатик преданный, но фанатик опасный... способ действия его отвратительный... Он пришел мало- помалу к убеждению: чтобы создать общество серьезное и ненарушимое, надо взять за основу политику Макиавелли и вполне усвоить систему иезуитов: для тела — насилие, для души — одна ложь...» Вернувшись в сентябре 1869 г. в Москву, С. Г. Нечаев представился местной революционно настроенной моло­дежи как доверенный русского отдела «Всемирного революционного союза» (ни­когда не существовавшего в действительности) и, действуя от его имени, создал собственное тайное общество «Народная расправа», в которое завербовал около 80 человек. Целью общества, якобы имевшего свои отделения повсеместно, была народная революция, которую глава «Народной расправы» наметил на 19 февра­ля 1870 г. Столкнувшись с тем, что студент И. И. Иванов, один из членов тайно­го общества, не только не верит его рассказам о «Всемирном революционном союзе», но и пытается публично поставить их под сомнение, Нечаев обвиняет его в предателютве и 21 ноября 1869 г. организует убийство сомневающегося, в которое он втянул еще четырех членов «Народной расправы». Когда тело И. И. Иванова нашли, полиция начала следствие и вскоре вы­шла на след тайного общества. Когда начались аресты его последователей, сам С. Г. Нечаев в декабре того же года бежал за границу. После раскрытия «На­родной расправы» жандармы помогли полицейским Москвы и Петербурга за­держать 300 предполагаемых членов тайного общества и им сочувствующих. Улик для официального ареста смогли собрать только против 152 человек, а вторая половина задержанных была сразу отпущена на свободу. Поскольку ложь и коварное убийство во имя революции здесь были налицо, то для дискредита­ции в глазах общества революционной идеологии правительство решило орга­низовать открытый судебный процесс над обвиняемыми. Дальше дело стало разваливаться с нарастающей скоростью, в соответствии с действующими за­конами прокуратура пашла основание для привлечения к судебной ответствен­ности только 79 из 148 арестованных. Когда наконец по этому громкому делу состоялся суд, то обвинение старалось показать подсудимых хитрыми и умелы­ми конспираторами, сплотившимися для ниспровержения существующего го­сударственного строя, в то время как адвокаты характеризовали их как моло­дых, наивных и горячих революционеров, чье членство в тайном обществе нельзя приравнивать к участию в политическом заговоре. Агрументы адвокатуры по­казались судьям гораздо более убедительными, в результате чего только 34 че­ловека были признаны виновными и приговорены к различным срокам тюрем­ного заключения, каторжных работ и ссылки. Крупномасштабного процесса, существенно лискредитирущего в глазах общества революционную идею, о котором мечтали император и шеф жандармов, так и не получилось. Негодую­щему на необъективность суда П. А. Шувалову пришлось утешиться тем. что почти всех из 51 оправданных но суду он в административном порядке отпра­вил в ссылку. Глава государственной безопасности приложил всс силы для того, чтобы поймать за границей виновника всей этой истории и доставить его для суда на родину. В Европу были отправлены агенты Третьего отделения, установившие наблюдение на всех крупных вокзалах. Поскольку эти меры ус­пеха не принесли, один из агентов, поляк Стемпковский, был внедрен в среду революционеров, где мог появиться Нечаев, и в конечном итоге сообщил рус­скому правительству, где именно он будет встречаться с последним в Цюрихе. Поскольку С. Г. Нечаев был виновен в уголовном преступлении, то швейцарс­кое правительство в августе 1872 г. арестовало его и выдало России. В начале следующего года он был уже судим в Москве и приговорен к 20 годам каторж­ных работ. Однако справившееся с нсчаевским революционным кружком Третье от­деление оказалось совершенно не подготовлено к массовому антиправитель­ственному движению народников, получившему название «хождение в народ». В принципе подобную форму ведения революционной агитации государствен­ная безопасность предусматривала заранее (еще 31 мая 1869 г. П. А. Шувалов и 4 июня того же года А. Е. Тимашев циркулярно предписали всем местным властям брать под «усиленный надзор» студентов, отъезжающих в разные места на каникулы, поскольку там они «намереваются распространять ложные поня­тия между фабричными рабочими и бывшими помещичьими крестьянами»), но явно была захвачена врасплох масштабом начавшегося движения. Весной 1874 г. после окончания занятий тысячи студентов, скромно одевшись и воору­жившись фальшивыми паспортами и прокламациями, отправились агитиро­вать народ за социализм и свержение самодержавия. «Хождение в народ» за­хлестнуло почти всю страну, и жандармские власти первоначально даже расте­рялись перед лином революционной пропаганды, одновременно развернутой более чем двумя сотнями подпольных кружков в пятидесяти |уберниях Рос­сийской империи. 7 мая 1874 г. помощник П. А. Шувалова граф Н. В. Левашов в докладе Тимашсву с сожалением констатировал: «Отсутствие внешней (т. с. централизованной. — Авт.) организации пропаганды крайне затрудняет ее пре­следование и искоренение, и направленная к тому деятельность полицейской, следственной н судебной властей обрываются в каждом отдельном случае на относительно малой группе лиц...» Однако уже 31 мая во время случайного рейда в мастерской сапожника, оказавшейся достаточно неумело законспири­рованной явкой, жандармы арестовали несколько революционеров, у которых при себе оказались нс только революционные памфлеты, но десятки адресов и шифров. Благодаря этому Третье отделение напало на след нелегальной типо­графии в Москве и большого числа кружков, разбросанных по различным гу­берниям. Проведя широкомасштабную операцию, власти арестовали большое число пропагандистов (различные источники оценивают число схваченных на этом этапе народников от тысячи до восьми тысяч человек). Однако этот крупный успех уже не смог спасти репутации начальника Тре­тьего отделения. Хотя надежды народников на всеобщую народную революцию * * * ПОТАПОВ Александр Львович (16 сентября 1818 г., село Семидубровное Земля некого уезда Воронежской губернии — 24 октября 1886 г., Петербург). В 1874—1876 гг. — главный начальник Третьего отделения собственной его императорского величества канцелярии и шеф корпуса жандармов. Будущий глава политического сыска Российской империи был вторым сы­ном богатого воронежского помещика генерал-майора Льва Ивановича Пота­пова (1773—1831), которому удалось определить своего десятилетнего отпрыс­ка пажом к императорскому двору. В сентябре 1835 г. А. Л. Потапов поступает на службу в лейб-гвардии Гусарский полк с одновременным зачислением в Школу гвардейских подпрапорщиков. 6 декабря 1838 г. он заканчивает это учебное заведение и в звании корнета возвращается в свой полк, где последо­вательно получает звания поручика (6 декабря 1839 г.), штаб-ротмистра (13 ап­реля 1842 г.) и ротмистра (6 декабря 1845 г.). На следующий год А. Л. Потапов увольняется в бессрочный отпуск, но уже в 1848 г. возвращается в свой полк и назначается адъютантом к главнокомандующему действующей армией гене­рал-фельдмаршалу И. Ф. Паскевичу. Когда в 1849 г. Николай 1 решает оказать помощь австрийскому императору в подавлении венгерской революции, то будущий глава Третьего отделения в составе своего полка вступает на террито­рию Австро-Венгрии и участвует в ряде стычек и сражений с повстанцами. За венгерскую кампанию он награждается золотой саблей «За храбрость» и авст­рийскими орденами Леопольда с лаврами и Железной Короны 3-й степени. Во время Крымской войны 1853—1856 гг. он принимает участие в боевых действи­ях в составе Дунайской армии и исправляет должность траншей-майора право­го фланга осадной линии при ипурме турецкой крепости Силистрии, за что 30 мая 1854 г. награждается орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом. 2 ноября 1855 г. А. Л. Потапов производится в полковники и назначается исправляющим должность начальника штаба 1-й и 3-й пехотных дивизий. Этот пост он занимает достаточно недолго и 17 мая 1856 г. жалуется флигель-адъю­тантом к императору и сопровождает нового моиарха на коронацию в Москву. Со следующего года будущий глава Третьего отделения выполняет целый ряд поручений: в феврале—марте участвует в прекращении беспорядков, возник­ших между раскольниками во Ржеве; в марте—апреле производит в Пензен­ской губернии следствие над рядовым Преображенского полка, а в Саратов­ской губернии — о буйстве местных крестьян; с июня заседает в Москве в составе комиссии для рассмотрения следственных дел и постановления приго­воров о беспорядках и злоупотреблениях по снабжению войск бывших Крым­ской и Южной армий. В июне—июле 1858 г. он командируется в Казань для производства следствия о бывших там пожарах и произошедших на них беспо­рядках. 14 июня I860 г. А. Л. Погапов назначается исправляющим обязанности обер-полицмейстера северной столицы, а 30 августа того же года производится в генерал-майоры и зачисляется в императорскую свиту. 12 ноября 1860 г. Алек­сандр II назначает его обер-полицмейстером Москвы, однако и на этой долж­ности он долго не задерживается, поскольку 11 июля следующего года коман­дируется в Варшаву для производства реорганизации местной полиции. 22 октября 1861 г. А. Л. Потапов назначается исправляющим должность начальника штаба Корпуса жандармов и управляющего Третьим отделением (утвержден в ней 15 декабря того же года) и занимает ее до 15 июля 1864 г. За деятельность на этом посту он награждается орденами Св. Анны 1-й степени (31 августа 1862 г.) и Св. Владимира 2-й степени с мечами (19 апреля 1864 г.). В 1862 и 1864 годах неоднократно исправлял должность главного начальника Третьего отделения и шефа жандармов во время отсутствия последнего, а так­же участвовал в работе Следственной комиссии А. Ф. Голицына в 1863 г. Глав­ной заслугой его на этом посту было дело Н. Г. Чернышевского, окончившееся осуждением писателя. Карьера Л. Л. Потапова в Третьем отделении была вре­менно прервана 14 июля 1864 г. назначением его помощником по гражданской части виленского генерал-губернатора М. Н. Муравьева. Карательные меры пос­леднего против поляков вызвали сначала тайное, а затем и явное противодей­ствие со стороны его помощника, должность которого 17 апреля следующего года была упразднена, а сам он в связи с этим уволен. Видя, что с М. Н. Муравь­евым он не ужился, Александр II в августе командирует его на Дон для ревизии положения бывших крепостных крестьян, а 13 октября назначает А. Л. Пота­пова наказным атаманом Войска Донского. Ровно через год он жалуется в ге­нерал-адъютанты к императору, а 28 октября 1866 г. производится в генерал- лейтенанты и назначается войсковым атаманом Войска Донского с правами и обязанностями генерал-губернатора и командующего войсками местного воен­ного округа. 2 марта 1868 г. следует новое назначение Виленским генерал-губернатором и командующим войсками Виленского военного округа. Эту должность А. Л. По­тапов занимал до июля 1874 г. и в короткий срок добился смешения с важней­ших административных постов приверженцев репрессивной политики своего предшественника М. 11. Муравьева. За деятельность на этом нелегком посту Александр 11 награждает генерал-губернатора 17 апреля 1870 г. орденом Св. Александра Невского, а через два года жалует алмазные знаки к нему. Когда император решил избавиться от опеки «Петра IV», то на его место 22 июля 1874 г. он назначил А. Л. Потапова, учитывая как его опыт работы в Третьем отделении и полиции трех столиц, гак и успешно завершенное им дело Черны­шевского. Оценки современников личности нового главного начальника Тре­тьего отделения и шефа жандармов подчас просто исключают друг друга. С од­ной стороны, военный министр Д. А. Милютин описывал А. Л. Потапова как человека ничтожного, спокойного, бесцветного и не гонящегося за влиянием и властью, а другие наблюдатели вообще находили у нового главы государствен­ной безопасности лишь «канареечный ум». С другой стороны, П. В. Долгору­ков находил, что шеф жандармов «умен и весьма хитер; очень сметлив, одарен замечательной проницательностью, честолюбив и властолюбив в высшей сте­пени... На деньгу честен: взятки не возьмет, но суров и безжалостен; сверх того, подобно почти всем людям малого роста, он весьма склонен к гордости. Обхождение его с людьми, судьбой от него поставленными в зависимость, от­менно вежливо: он всегда учтив, никогда не скажет оскорбительного слова, но вечно остается безжалостным и неумолимым», при этом «высоко ценит формы вежливости, но ни мало не дорожит человечеством». От своего предшественника А. Л. Потапову досталось достаточно большое число арестованных участников «хождения в народ». Наученные горьким опы­том суда над участниками нечаевского общества, жандармы и следователи вели расследование чрезвычайно осторожно, в результате чего дело пропагандистов продвигалось крайне медленно. В результате этого 267 молодых революционе­ров, которых следствие решило привлечь к судебной ответственности, в ожи­дании суда провели в предварительном заключении целых три гола. За этот долгий срок, проведенный в тюрьме, многие из агитаторов умерли или сошли с ума, и в итоге перед судом предстали только 193 человека, три из которых скончались во время процесса. Это обстоятельство широко комментировалось в отечественной и зарубежной прессе, часть которой прямо обвиняла прави­тельство в том, что оно решило уморить своих противников в тюрьме безо всякого суда. Тем не менее широкие аресты 1874 г. и печальная участь схвачен­ных агитаторов оказались не в состоянии немедленно прекратить революцион­ную пропаганду. Ореол мученичества за правое дело оказался весьма притяга­телен. и на следующий гол новые массы студенчества устремились «в народ». «Движение не только нс уменьшается, но идет crescendo. — сообщал Лаврову Д. А. Клсменц после первой волны арестов. — Вместо паники вы встречаете энтузиазм, люди вырастают словно из-под земли». Для выработки мер. способ­ных уменьшить влияние революционной пропаганды, в декабре 1874 г. было образовано совещание начальника Третьего отделения и семи министров, од­нако ничего путного они придумать так и не смогли. Понимая, что что-то делать все-таки надо, А. Л. Потапов 14 февраля 1875 г. разослал начальникам губернских жандармских управлений секретный цирку­ляр № 17. По сути дела, это была новая инструкция «по наблюдательной час­ти», содержащая «общие разъяснения по этому предмету». Циркуляр гласил: «Деятельность чинов корпуса жандармов в настоящее время представляется в двух видах: в предупреждении и пресечении разного рода преступлений и на­рушений закона и во всестороннем наблюдении. Первый из этих двух видов деятельности опирается на существующее законодательство, и все действия жандармских чинов в этом отношении определены законом 19 мая 1871 г. Вто­рой же вид... не может подчиняться каким-либо определенным правилам, а, напротив того, требует известного простора и тогда лишь встречает ограниче­ния, когда материал, добытый наблюдением, переходит на законную почву и подвергается оценке, т. е. уже является предметом деятельности первого вида». Поскольку руководство политического сыска нс видело «возможности... ука­зать какой-либо инструкцией па все явления, требующие надзора», то оно тре­бовало от своих подчиненных наблюдать «за духом всего населения и за на­правлением политических идей общества», раскрывать и преследовать любые попытки «к распространению вредных учений, клонящихся к колебанию ко­ренных основ государственной, общественной и семейной жизни». В силу это­го объектами постоянного жандармского наблюдения должны быть «шкоды, публичные лекции и чтения для народа, дабы верно знать их направление и иметь возможность всегда указать вредных деятелей на этом поприще»; «книж­ная торговля, особенно вразнос, кабинеты для чтения и вообще все подобного рода заведения, имеющие возможность сбыта книг преступного или вредного содержания», и «лица, путешествующие для собирания разных сведений с на­учной цслыо, которой можно иногда прикрывать другую, преступную цель». Усиление надзора дало некоторый результат, и осенью 1875 г. в старой сто­лице была раскрыта «Всероссийская социально-революционная организация», делавшая упор на революционную пропаганду среди рабочих крупных центров европейской части империи. 50 членов этой подпольной организации были арестованы, и впервые среди них большой удельный вес составляли рабочие (14 человек) и женщины (16 человек). Следствие было проведено в соответ­ствии с требованиями закона, и на состоявшемся в феврале—марте 1877 г. судебном процессе оправдано было только 3 человека, а в ссылку в Сибирь было отправлено 26 человек, на каторгу — 10, еще 10 человек были приговоре­ны к тюремному заключению, а один — к заключению в смирительном доме. Однако насладиться заслуженным триумфом глава Третьего отделения нс ус­пел — у него открылось «разжижение мозга», перешедшее вскоре в «буйное помешательство», и 30 декабря 1876 г. А. Л. Потапов был уволен от должности руководителя государственной безопасности в связи с явно выраженным «ум­ственным расстройством». За время своего пребывания на посту шефа жандар­мов и главного начальника Третьего отделения он по занимаемой должности стал членом Государственного совета (10 августа 1874 г.) и 17 апреля 1876 г. был произведен в генералы от кавалерии. После отставки никакими делами вследствие умственного расстройства не занимался и был похоронен под цер­ковью Воскресения Христова в Троице-Сергиевой пустыни под северной сто­лицей. Женат А. Л. Потапов был на Екатерине Васильевне Оболенской (1820— 1871), но детей не имел. Литература: Длуголснский Я. Воснно-гражданская и полицейская власть Санкт-Петербурга. СПб., 2001; Долгоруков П. В. Петербургские очерки. М., 1992; Оржеховский И. В. Третье отделение // Вопросы истории. 1972. № 2; гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров в Петербурге (его со­учеником был знаменитый географ П. П. Ссмснов-Тян-Шанский, ставший близким другом, а впоследствии душеприказчиком Селиверстов;») и по оконча­нии школы в августе 1847 г. начал службу в чине корнета лейб-гвардии Гусар­ского полка. В апреле 1849 г. Селиверстов был произведен в поручики и в том же году вмсстс с полком и всей императорской гвардией (в качестве полкового казначея) участвовал в походе к западной Гранине, предпринятом в связи с интервенцией русской армии в Венгрию. В 1852 г. он был произведен в штаб- ротмистры и в 1854 г. назначен адъютантом генерал-адъютанта Николая I гра­фа Ф. В. Ридигера, с февраля 1855 г. занявшего пост главнокомандующего гвардейским и гренадерским корпусами. Уже через лад месяца после этого, в апреле 1855 г., Селиверстов выехал в заграничный отпуск (в Германию и Ита­лию) и вернулся в Россию только в августе 1856 г. За это время в декабре 1855 г. он стал ротмистром, а в октябре 1856 г. был переведен в лейб-гвардии Кирасирский полк в чине подполковника и назначен состоять по особым по­ручениям при шефе жандармов и начальнике 111 отделения В. А. Долгорукове. При нем Селиверстов прослужил пять лет, стал полковником в 1859 г., и в декабре 1861 г. был назначен «для особых поручений» при министре внутрен­них дел, бывшем управляющем 111 отделения, Л. Е. Тимашсвс. Служил Сели­верстов в столице, хотя бывал и в провинции — с августа по октябрь 1864 г., после откомандирования в распоряжение генерал-адъютанта барона Врангеля, «исправлял должность» начальника штаба войск в Самарской, Казанской и Саратовской губерниях. «За отлично-усердную службу и особые труды» в нояб­ре того же года Селиверстов получил свой первый орден Св. Анны 2-Й степени. В июле 1867 г. Н. Д. Селиверстов был произведен в генерал-майоры, с за­числением по армейской кавалерии, и назначен пензенским губернатором. Гу­бернией он управлял около пяти лет, до марта 1872 г., когда был уволен в отставку «согласно его прошению, по расстроенному здоровью». За это время генерал был награжден двумя орденами — Св. Станислава 1-й степени (30 ав­густа 1869 г., вдень именин Александра II) и Св. Анны 1-й степени (I января 1872 г.), а также получил от императора «высочайшее соизволение» на присво­ение звания почетного гражданина 12 городов вверенной губернии, и стал по­четным мировым судьей по уездам Саратовской и Пензенской губерний. Уже после увольнения, в июне 1872 г., по докладу Тимашева, Александр II выразил бывшему губернатору «высочайшее благоволение» за меры по расквартирова­нию войск в губернии. Получив после отставки заграничный отпуск на восемь месяцев и зачисление в запасные войска, Н. Д. Селиверстов через несколько лет возвращается на службу в Отдельный корпус жандармов. 19 апреля 1878 г. он был назначен товарищем Главного начальника III отделения и шефа корпуса жандармов Н. В. Мезениова, после убийства которого 4 августа 1878 г. генерал-лейтенант Селиверстов был назначен Александром II исполняющим обязанности начальника III отделения и шефа корпуса жандармов. По его инициативе (вместе с министром внутрен­них дел Л. С. Маковым) дела о революционных террористах передавались по подсудности в военно-полевые суды, что вело к ужесточению наказания. В то же время в конце сентября новый руководитель тайной полиции издал секрет­ный приказ о запрещении жандармам расширительно толковать принятые 1 сен­тября 1878 г. временные правила о производстве арестов, и без того давшие жандармам достаточно широкие полномочия для арестов «подозрительных лиц». Селиверстов считал, что такие меры могут настроить против правительства об­щественное мнение. Селиверстов не оправдал надеж;! императора и 15 сентября 1878 г. был заме­нен А. Р. Дрснтсльном. 3 октября того же года он получил отставку и с должно­сти товарища Главного начальника III отделения и шефа корпуса жандармов. Выйдя в отставку, Селиверстов подолгу жил за границей, последние годы — в ЧЕРЕВИН Петр Александрович (1837 г., Костромская губерния — 19 февра­ля 1896 г., Санкт-Петербург) В феврале—августе 1880 г. — исправляющий должность начальника Третье­го отделения собственной его императорского величества канцелярии и шефа корпуса жандармов. П. А. Черевин принадлежал старинному роду костромских дворян, извест­ному с XV в. Среди предков будущего временного главы важнейшего сыскного ведомства Российской империи были стольник Петра 1 и контр-адмирал эпохи Елизаветы. Дед Петра Александровича Дмитрий Петрович был адъютантом Павла I, начальником ополчения Костромской губернии во время Отечествен­ной войны 1812 г. Отец Черевина, Александр Дмитриевич, умерший в 1847 г., дослужился до генерал-майора. После окончания школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров Петр Черевин с 1855 г. служил корнетом в лейб-гвардии Кавалергард­ском полку. В I860 г., будучи капитаном, Черевин был переведен на Кавказ командиром роты 20-го стрелкового батальона. Здесь он воевал с горцами в составе Лабинского, Ичкерийского. Аргунского и Алхаловского отрядов. За «отличие в делах против горцев» в 1861 г. был произведен в майоры и в 1862 г. назначен командиром батальона Севастопольского пехотного полка. С этим полком в составе Даховского отряда майор Черевин продолжал воевать с гор­цами настолько успешно, что был награжден орденами Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом и Св. Станислава 2-й степени с мечами. После перевода на западный театр военных действий в конце 1863 г. Чере­вин участвовал в подавлении польского восстания, состоял «для особых пору­чений» при виленском генерал-губернаторе М. Н. Муравьеве. После его от­ставки в 1865 г., уже будучи подполковником, Черевин был назначен в распо­ряжение военного министра Д. А. Милютина, с оставлением но армейской пехоте. В звании подполковника в 1866 г. был прикомандирован к следствен­ной комиссии по делу стрелявшего в Александра II Д. В. Каракозова (после назначения председателем комиссии Муравьева). В ходе расследования дела Каракозова Черевин произвел в Петербурге арест профессора Михайловской артиллерийской академии полковника Петра Лаврова, впоследствии известно­го революционера и мыслителя. После состоявшегося таким образом знакомства с работой политического сыска Петр Александрович в том же году был произведен в полковники и командирован в распоряжение командующего войсками Виленского военного округа генерал-адъютанта графа Баранова. В следующем, 1867 году в карьере Черевина произошел еще один успеш­ный поворот. Он стал флигель-адъютантом Александра II, а в 1869 г. назнача­ется командиром «Собственного Его Величества конвоя». В 1877 г. вместе с императором Черевин отправился в действующую армию, где принимал уча­стие в боях против турок. Здесь Черевин получил назначение— временно ко­мандовать Кавказской казачьей бригадой, вместе с которой Черевин в соста­ве Западного отряда генерала И. В. Гурко участвовал в сражениях под Доль­ным Метрополем, Горным Дубняком, во взятии города Этрополя, в переходе через Балканы и в последующих сражениях под Ташкисеном, Горном Бугаро- ве, Филиппополем (Пловдивом) и в преследовании разгромленной турецкой армии Сулеймана-паши в Родопских горах. За отличную службу в гом же 1877 году Черевин был произведен в генерал-майоры с назначением в импе­раторскую свиту, оставаясь при этом командиром царского конвоя, и награж­ден орденами Св.Станислава 1-й степени с мечами и Св. Георгия 4-й степе­ни, золотой шашкой с надписью «За храбрость» и золотой саблей, украшен­ной алмазами. В 1878 г. генерал-майор Черевик стал начальником штаба Отдельного кор­пуса жандармов с оставлением в списках «лейб-гвардии казачьих эскадронов Собственного Его Величества Конвоя», а 5 ноября того же года был назначен товарищем Главного начальника Третьего отделения и, наконец, 16 ноября 1878 г. по совместительству занял пост исполняющего должность управляюще­го Третьего отделения (до 9 декабря, фактически до 3 января 1879 г.). После отставки Дрентельна до августа 1880 г. исполнял обязанности начальника Тре­тьего отделения и шефа корпуса жандармов. Был членом Верховной распоря­дительной комиссии, после ее ликвидации и реорганизации Министерства внут­ренних дел назначен товарищем министра М. Т. Лорис-Меликова (с оставле­нием в свите), сохраняя этот пост и при его преемнике Н. П. Игнатьеве. П. Д. Черевин стал одним из разработчиков «Положения о чрезвычайной охра­не». принятого в августе 1881 года. Осенью того же года, 3 ноября, на жизнь Черевика покушался акцизный чиновник, бывший волонтер в Черногории, Н. М. Санковский, пришедший на прием к Черевину и выстреливший в него из револьвера. Санковский промах­нулся, а впоследствии на суде раскаялся, был приговорен к смертной казни, замененной вечной каторгой, и покончил самоубийством в тюрьме в 1890 г. По свидетельству жандармского генерала В. Д. Новицкого, первым желанием Че- ревина после покушения было лишь высечь Санковского розгами, но этому воспрепятствовал начальник Санкт-Петербургского городского жандармского управления генерал Оноприенко. Новицкий характеризовал Черевина как «доб­рейшего человека и очень умного, пользовавшегося особым доверием и любо­вью императоров Александра II и Александра III, коими отнюдь не злоупот­реблял». С 1883 г. Черевин, после отставки министра Игнатьева, к чему Петр Алек­сандрович приложил немало стараний (тот же Новицкий именует Черевина «ненавистником графа Игнатьева»), также уходит из Министерства внутренних дел и остается «главнозаведываюшим охраной Его Императорского Величе­ства», т. с. начальником личной охраны императора Александра III. С импера­тором у Черевина были дружеские отношения (по воспоминаниям современ­ников, они вместе пьянствовали). В это время Петр Александрович также ак­тивно участвовал в деятельности так называемой «Священной дружины», ультрамонархической организации, созданной представителями аристократи­ческих кругов для борьбы с «Народной волей». С 1882 г. Черевин — генерал-адъютант императора Александра 111, в 1886 г. — произведен в генерал-лейтенанты. В мае 1894 г. Александр 111 назначил Чере­вина дежурным генералом «при своей особе», а после смерти монарха в октяб­ре того же года новый царь Николай II назначил Черевина также дежурным генералом. Черевин — автор мемуаров, незначительная часть которых, посвященная делу Д. В. Каракозова, была опубликована. Дежурный генерал, генерал-адъютант, генерал-лейтенант гвардейской кава­лерии, П. А. Черевин умер в Санкт-Петербурге 19 февраля (3 марта) 1896 г. Литература: Лурье Ф. М. Полицейские и провокаторы. СПб., 1992; Новиц­кий В. Д. Из вое поминаний жандарма. М, 1991; Рууд Ч., Степанов С. Фонтан­ка, 16. М., 1993; Троицкий Н. А. Безумство храбрых. М., 1978; Черевин П. А. Записки. Кострома, 1918. ВЕРХОВНАЯ РАСПОРЯДИТЕЛЬНАЯ КОМИССИЯ ЛОРИС-МЕЛИКОВ Михаил Тариелович (19 октября 1824 г. (в различных изданиях в качестве даты его рождения также указываются 21 октября 1825 г. и 20 декабря 1825 г.), Тифлис — 12 декабря 1888 г., Ницца, Франция). Прошение было удовлетворено, и 27 июля 1847 г. Михаил Тариелович был назначен состоять для особых поручений при наместнике Кавказа генерале от инфантерии графе (будущем фельдмаршале и светлейшем князе) М. С. Ворон­цове. Воронцов обратил внимание на способного поручика, и своей быстрой военной карьерой Лорис-Медиков во многом был обязан ему. За время службы в армии Лорис-Мсликов. по подсчетам его биографов, участвовал в 180 боях и стычках. Его боевое крещение состоялось под руководством генерал-лейтенан­та Фрейтага, в отряде которого он в декабре 1847 — феврале 1848 г. участвовал в боях с чеченцами. В июле—августе 1848 г. поручик находится в Дагестанском отряде генерал-адъютанта князя Аргутинского-Долгорукого и там принимает участие во взятии укрепленного аула Гсргсбиль 7 июля. За проявленную в этих операциях решительность и инициативность Лорис-Меликов 15 сентября 1848 г. награждается орденом Св. Анны 4-й степени «За храбрость» н 29 марта 1849 г. получает чин штаб-ротмистра. В июне—сентябре 1849 г. в Дагестанском отряде он продолжает участвовать в боевых действиях против горцев и осаде укрепле­ния Чех. В те же месяцы следующего года он вновь находится в том же отряде и получает орден Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом. В январе—марте 1851 г. Лорис-Мсликов участвует в зимней экспедиции в Большую Чечню и в боевых действиях на левом фланге Кавказский линии, а в мае—сентябре того же года — в экспедиции уже на правом фланге Кавказской линии. В ходе последней 14 мая он принимает участие в бою с отрядом Магомет-Амина в составе отрядов полковника Волкова и генерал-майора князя Эристова. Во время летней экспедиции 18 июня 1851 г. за отличие в боях против горцев ему при­сваивается чин ротмистра. 31 января — 1 марта 1852 г. Лорис-Мсликов принимает участие в экспеди­ции отряда генерал-лейтенанта князя А. И. Барятинского в Большую Чечню. Перед отправкой в экспедицию, 25 января, ему вручается орден Св. Анны 2-й степени с мечами, а во время самого похода он принимает участие в бою в Маюр-Тупском лесу 18 февраля. В 1853 г. в составе того же отряда он продол­жает сражаться с горцами, а в октябре—декабре принимает участие в боевых действиях против турок на Кавказском фронте. За сражение под Баш-Кадык- ларом 28 февраля следующего года Лорис-Меликов награждается золотой саб­лей «За храбрость», а чуть раньше, 9 января 1854 г., ему присваивается звание полковника. Почти весь 1854 г. молодой полковник принимает участие в бое­вых действиях против турок в составе отрядов генерал-майора Бебутова и гене­рал-лейтенанта Багговута. за что получает очередную награду — орден Св. Вла­димира 4-й стспсни с бантом. С 16 апреля Лорис-Меликов опять назначается состоять для особых поручений при главнокомандующем Отдельным Кавказ­ским корпусом, в кампании которого он сыграл свою роль. Когда русские вой­ска осадили турецкую крепость Каре, то командующему операцией генерал- адъютанту Н. Н. Муравьеву срочно понадобился отряд, который бы надежно прервал всякие связи осажденной крепости с Турцией. Благодаря своему зна­нию восточных языков Лорис-Меликов смог быстро организовать летучий ту ­земный отряд из 300 человек, в состав которого вошли местные армяне, грузи­ны и курды, ненавидевшие турецкую власть, и во главе его принял участие в окружении Карса, сражениях у сел Джавры и Пеняка в августе 1855 г., а также в неудачном штурме и пятичасовом бою 17 сентября того же года. После взятия крепости он, как знаток местных условий, был назначен управлять Карсом и прилегающей округой в конце 1855 — начале 1856 г. Первый административ­ный опыт Лорис-Меликова на оккупированной турецкой территории оказался довольно удачен: он быстро смог найти общий язык с местным населением, восстановить нормальную жизнь и предотвратить угрозу голода и эпидемий. За это он получаст награды сразу от двух государств: от царя 4 августа 1856 г. — чип генерал-майора (ранее, 20 октября 1855 г. за отличие в сражении под Кю- рюк-Даром он был награжден орденом Св. Владимира 3-й степени с мечами). а от турецкого султана, которому по мирному договору был возвращен Каре, — орден Меджлиса 2-й степени. Вместе с новым званием Лорис-Меликов был зачислен по армейской ка­валерии, а в сентябре 1857 г. — назначен состоять при Отдельном Кавказском корпусе. Вскоре ему дается новое ответственное поручение, и 30 апреля 1858 г. он назначается исправляющим делами начальника войск в Абхазии (утверж­ден в должности 12 июля) и инспектором линейных батальонов Кутаисского генерал-губернаторства. Следует отметить, что местный полуавтономный пра­витель этого приморского края князь М. Шервашидзе систематически про­мышлял турецкой контрабандой и имел тайные связи с неспокойными гор­скими племенами. Со всеми этими действиями, наносившими ущерб рус­ским интересам, прежние представители царской администрации ничего не могли поделать и вновь назначенному генерал-майору предстояло навести порядок во вверенном ему регионе. Великолепно зная местный менталитет, Лорис-Меликов действует против абхазского правителя в восточном стиле: внешне сохраняя с М. Шервашидзе прекрасные отношения, он смог полнос­тью перекрыть нелегальные контакты князя «железной рукой в бархатной перчатке». Для достижения этой пели в мае—ноябре 1858 г. он лично коман­дует в Цебильде отрядом для устройства в этом месте укрепления (за его устройство 6 июня следующего года он награждается орденом Станислава 1-й степени), а в апреле—мае 1859 г. руководит борьбой с турецкими контрабан­дистами. Местное кавказское начальство положительно оценивает успешную абхазскую миссию Лорис-Меликова, и с 5 апреля но 17 мая I860 г. он направ­ляется в Турцию для переговоров с султанским правительством о принятии последним в пределы азиатской части Турции тех горцев из Терской области, которые категорически нс желали признавать нал собой власть Российской империи. Переговоры прошли успешно, Турция согласилась принять едино­верцев, а выселение за пределы государства непримиримой части горцев не­сомненно способствовало быстрейшему умиротворению Кавказа. Правитель­ство по достоинству оценило дипломатические способности Лорис-Мслико- ва, и уже через месяц после окончания переговоров он был награжден орденом Св. Анны 1-й степени с мечами. 25 мая 1860 г. Лорис-Меликов был назначен исправляющим делами военно­го начальника Южного Дагестана и градоначальником Дербента (утвержден в этой должности 19 августа того же года), а с 23 марта 1863 г. — исправляющим делами начальника Терской области и командующим находящимися там войс­ками (утвержден в этой должности 17 апреля 1863 г. с присвоением звания генерал-лейтенанта). Руководя ровно двенадцать лет Терской областью (до 17 ап­реля 1875 г.), замирению которой он способствовал на дипломатическом по­прище, он получил также следующие звания: генерал-адъютант Его импера­торского Величества (30 августа 1865 г. с оставлением в занимаемой должнос­ти): наказной атаман Терского казачьего войска (7 сентября 1865 г.), а 18 февраля 1870 г. ему были присвоены права генерал-губернатора по управлению Тер­ской областью. На данном посту он проявил себя весьма умелым и энергич­ным администратором, активно насаждавшим цивилизацию в этом еще недавно диком краю. Пол его руководством быстро строились новые дороги (в том числе и Владикавказская железная дорога), фабрики, у горцев было отменено раб­ство и вместо законов шариата и кровной мести был введен суд присяжных. Нс меньшее внимание Лорис-Меликов уделял и развитию народного образования. При нем число учебных заведений в Терской области возросло с нескольких десятков до трехсот, начальные школы были открыты во всех казачьих стани­цах и большинстве горных аулов, а в Грозном и Владикавказе — гимназии и реальные училища (училище во Владикавказе было основано на его личные средства). За деятельность на этом посту Лорис-Меликов получил две монар­шие благодарности, орден Белого Орла (19 апреля 1865 г.), орден Св. Алсксандра Невского (30 августа 1869 г.) и алмазные знаки к нему (8 сентября 1871 г.), а также 5000 десятин земли в Кубанской области в 1868 г. Как уже говорилось, 17 апреля 1875 г. он был уволен от занимаемых долж­ностей и назначен состоять при наместнике Кавказа великом князе Михаиле Николаевиче с производством в генералы от кавалерии. В 1875 и 1876 г. Лорис- Мсликов дважды находится в весьма продолжительных отпусках, взятых им из-за необходимости лечения печени, па которой пагубно сказалось его при­страстие к любимому кахетинскому вину. Находясь на лечении в немецком городе Эмсе, он получил возможность ознакомиться с вышедшей в тог момент в Берлине брошюрой «Наше положение» либерального земского деятеля А. И. Кошелева, критиковавшей недостатки российской бюрократической си­стемы. Уже через несколько дней Лорис-Мсликов встретился в Эмсе с самим автором брошюры и его другом историком-славянофилом М. П. Погодиным. Воззрения обоих были достаточно близки идеям самого генерала, и, по всей видимости, именно к этому периоду относится окончательное оформление умеренно-либеральных взглядов самого Лорис-Меликова. Вскоре он уже при­нимает посильное участие в разработке новой брошюры А. И. Кошелева «Об­щая земская дума», в которой намечались пути «восстановления утраченной связи народа и государя» без нарушения основополагающих принципов само­державной монархии. Для этого, по мысли разработчиков, следовало создать Думу из депутатов от земских губернских собраний с нравом законосовеща­тельного голоса. Именно из этого концептуального проекта черпал Лорис-Ме- ликов свои идеи в области политических реформ во время высшего взлета своей карьеры. К его либерально-умеренным взглядам в политике органически примыкали соответствующие взгляды и в сфере национальных отношений. Верно служа государству, преданность которому он неоднократно доказывал на про­тяжении своей служебной карьеры, Лорис-Меликов, как представитель нац­меньшинства, оставался чужд русскому национальному началу, доминирую­щее положение которого в государстве он отрицал. Обосновывая свои взгляды по этому предмету, он писал, что «Польша, Остзейский край, казачество, часть Поволжья. Кавказ и даже Сибирь нс захотят стоять под флагом Великого кня­жества Московского, ибо есть общее собирательное знамя — Всероссийская империя».

В начало

Яндекс.Метрика